купить дипломы
Авторы
Здесь Вы можете бесплатно скачать или прочитать он-лайн книгу "Привкус горечи" автора Нэб Магдален

Скачать книгу "Привкус горечи" бесплатно

 

Магдален Нэб

 

Привкус горечи

 






Глава первая


Этот молодой человек, Дьёрдь, пропал. В один прекрасный день его скромные пожитки исчезли из маленькой комнаты на вилле. И ничего тут не попишешь. Инспектор частенько пытался представить себе, что стало с мальчишкой. Но эти проблемы с албанцами... И без того делаешь все, что можешь. По крайней мере, Дори не работает больше на улицах. На самом деле можно сказать, что судьба Дори гораздо важнее, потому что у нее малыш. Ему сейчас должно быть... Сколько? Около трех месяцев. Возвращаясь в свой полицейский участок во дворце Питти после проведенного за городом прекрасного весеннего дня, инспектор от души надеялся на то, что наступающее лето будет менее жарким, чем прошлое. Он все еще помнил удушающую жару и толпы туристов в тот день, когда они вернулись из отпуска, проведенного у него на родине в Сиракузах. Флоренция в июле...



Дворец Питти господствует над районом Олтрарно, расположенным на левом берегу реки Арно. Кажется, будто это огромный камень, брошенный с Понте-Веккьо. Массивный, вытянутый в ширину, он подобен каменному барьеру, отделяющему площадь от холма Боболи... Трудно себе представить, что за облицованным рустом строгим фасадом с его сводчатыми аркадами скрывается сад, взбегающий по склону холма. Его посетитель обнаружит лишь после того, как минует ворота дворца и перед ним откроется просторный внутренний двор...


Инспектор Гварначча перевернул страницы путеводителя. Хорошие фотографии. И цена хорошая. Он готов был биться об заклад — путеводитель оставила здесь женщина, приходившая заявить о потере или краже бумажника, который наверняка забыла на прилавке, пока покупала эту книгу. В такую жару забываешь все на свете... Вздохнув, он откинулся в своем кожаном кресле. Возвращаясь из отпуска отдохнувшим и полным надежд, думаешь, что теперь все будет иначе. Заходишь в свой кабинет, а там все по-прежнему.

В дверь постучали, и в кабинет инспектора заглянул молодой карабинер.

Гварначча поднял голову.

— Вернулась эта женщина за книгой?

— Нет, не вернулась. Впустить следующего?

— Сколько их там еще?

— В приемной только четверо, но здесь сидит эта проститутка... Я велел ей прийти сегодня утром.

— Хм...

— Я поступил неправильно? Она не будет ни с кем разговаривать, кроме вас, и Лоренцини сказал...

— Правильно ты поступил. И раз уж она явилась, я хочу видеть ее прямо сейчас.

— Да, инспектор. Так мне ее позвать?

— Только дай мне пару минут, сынок, ладно?

Какая ему польза от пары минут? Ну, для начала он снимет пиджак. Еще только девять тридцать, а дышать уже нечем. Да, конечно, дома в Сиракузах температура часто достигает тридцати девяти, сорока, даже сорока двух градусов, но там всегда с моря дует легкий бриз. Флоренция в июле... Инспектор перевернул оставшиеся страницы красочного путеводителя.



Мы поднимаемся к фонтану Нептуна, и перед нами расстилается одна из самых прекрасных панорам города.


Это была чистая правда, более того — из окна инспектора во дворце Питти открывался именно этот вид. Только инспектор не мог открыть ни окно, ни даже жалюзи, потому что было слишком жарко. Невозможно описать Флоренцию в июле. Если бы в долине Арно ощущалось хоть какое-то движение воздуха! Изо дня в день вдыхая густой туман речных и канализационных испарений, выхлопных газов и пота, стараешься как можно дольше оставаться в прохладном и чистом помещении. Каждый вечер в новостях предупреждают о том, что детям, инвалидам, астматикам и пожилым людям в самые жаркие часы лучше не выходить на улицу. По-видимому, полицейские инспекторы не попадали в группу риска.

— Уф!

Гварначча повесил форменный пиджак за дверью рядом с фуражкой и кобурой. В рубашке он почувствовал себя немного лучше. К счастью, сегодня у него вряд ли возникнут поводы выходить на улицу. Втискивая свои телеса обратно между письменным столом и креслом, он мельком подумал, что, пожалуй, легче переносил бы удушающую флорентийскую жару, если бы весил поменьше. Неразумный, хотя и обычный после выходных оптимизм помог ему увидеть самого себя обновленным и похудевшим, несмотря на переедание, неизменно сопровождающее поездки домой. Если бы можно было достичь этого только силой желания!

— Нет-нет... Это не то, совсем не то. — Теперь он знал, откуда эти ощущения. Из школьных лет. Прохладная погода, новые туфли, новый учитель, новое начало.

Довольный тем, что точно определил происхождение своих ассоциаций, и, напомнив себе, что к концу каждого учебного года испытывал лишь неловкость, недовольство собой и раздражение на своих учителей, инспектор вернулся к настоящему. Он страдал избыточным весом, плохо переносил жару, был перегружен работой, и впереди его ожидали два месяца палящего зноя. Но теперь он по крайней мере сидел за большим письменным столом, и никто в последние дни не обвинял его в невнимательности. Кроме его жены.

— Инспектор?

— Да?!

— Она здесь, инспектор. Эта проститутка.

— Давай ее сюда и скажи остальным, чтобы шли домой и возвращались к полудню. Если кто захочет ждать, пусть остается, но это надолго.

Два месяца инспектор терпеливо преодолевал естественное недоверие юной албанки к представителю власти, одетому в униформу, и, дождавшись этого решающего момента, не был намерен терять свой шанс. В большей степени ради девушки, чем ради самого себя. Да, одного сутенера арестуют и осудят, и дюжина других тут же постарается занять его место, но для этой девушки история может закончиться благополучно.

— Садись, Дори.

Она была потрясающе красива: высокая, длинные, стройные ноги, короткие светлые волосы, голубые глаза, пухлые накрашенные губы. Лицо фарфоровой куклы. Без сомнения, она могла бы сделать успешную карьеру фотомодели, если бы ей посчастливилось родиться где-то в другом месте, а не в Албании.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Не тошнит больше?

— Так, иногда. Во всяком случае, я работаю. Надо продолжать работать, пока могу.

— Через месяц уже будет заметно.

— И что? Некоторые мужчины клюют на это. Такое случалось со многими девчонками. Ты же знаешь, какие бывают мужики. Многие хотят, когда месячные. Так что беременность не такая уж большая проблема.

— Пока Илир за решеткой, кто занимается делами?

— Его брательник, двоюродный, Лек.

— Я так и думал.

— Мне вообще-то все равно. С ним нормально, но...

— Что?

— Ничего... Моя подруга... Ну, ты знаешь, то письмо и деньги, которые вы нашли... Ну, он заставил меня дать ему ее адрес.

— Я понял. Ничего удивительного. Думаю, он рассчитывает, что она так же красива, как ты. Решил подсуетиться, пока Илир сидит.

— Ошибаешься. Лек не собирается уводить ее у Илира. Он ему братан, поэтому Илир доверяет своих девушек именно Леку, а не кому-то из банды. Он и приглядывает за делами Илира, вот и все. Он по-любому не заинтересован работать с девчонками. У него строительная фирма. Он делает большие деньги.

Инспектор знал все об этом человеке и о его строительной фирме, но промолчал. Он только спросил:

— Она знает, во что впутывается?

— Она знает, из чего выберется. Ты слышал, что говорят о женщинах в этой чертовой дыре, откуда мы родом? Женщины должны работать больше, чем ослы, потому что ослы питаются сеном, а женщины едят хлеб.

— Ладно, Дори. Только ты не забывай, что не всем девушкам везет так, как тебе. Ну а что насчет этого парня, Марио? Ты не можешь заставить его ждать бесконечно. Я думал, ты пришла потому, что наконец решилась.

Она открыла сумку, достала сигареты и оранжевую пластмассовую зажигалку, затем замерла в нерешительности. Инспектор придвинул к ней большую стеклянную пепельницу.

— Ну, так что? Ты решилась?

— Насчет Марио или того, другого дела?

— Это все одно, Дори. Свадьба или тюрьма — вот к чему все сводится. Если ты засадишь Илира, тебе придется исчезнуть с улиц. Если ты его не заложишь, сядешь сама. Нам нужно с твоей помощью найти доказательства против него, но у нас уже есть доказательства против тебя. Ты хочешь, чтобы твой ребенок родился в тюрьме? Теперь тебе надо думать не только о себе, но и о своем малыше.

Он видел, что ребенок пока еще не был для нее реальностью. Однако, когда он родится, ей придется взяться за ум. Хотя девушке с ее красотой не составило бы труда найти клиента, готового на ней жениться, склеить мужика, который взял бы на себя заботу о ребенке, далеко не так просто.

Илир Пиктри, ее сутенер, был взят с поличным, когда ночью в перерывах между клиентами забирал заработанные ею деньги. Он боялся, что она прикарманит лишнее или ее ограбят. За ночь девчонка могла без труда заработать два миллиона лир. Он велел ей войти в телефонную будку у входа в парке Кашине и, делая вид, что собирается позвонить, подсунуть деньги под телефонную книгу. Илир должен был зайти после нее, будто бы тоже позвонить, и забрать деньги. Двум карабинерам в штатском не составило труда разгадать этот хитрый план. Они арестовали его во время «телефонного звонка». Сейчас Илир находился под стражей в ожидании суда, и, чтобы обвинить его в сутенерстве, необходимы были свидетельские показания Дори. Обыскав квартиру Пиктри после его ареста, они обнаружили письмо, написанное Дори своей подруге детства в Албании. В письме Дори уговаривала девушку приехать к ней и рассказывала, сколько она сможет здесь зарабатывать. К письму прилагались деньги на дорогу, инструкции и список контактных лиц для нелегального проезда. Это письмо служило основанием для обвинения ее в сутенерстве наряду с Илиром, и Дори предложили сделку. Она дает показания против Илира, и с нее снимают все обвинения. А теперь ее постоянный клиент Марио Б. предложил ей выйти за него замуж. Инспектор пригласил его к себе, и они побеседовали по душам. Марио, по-видимому, намерен был жениться, несмотря на беременность Дори. Он даже сказал: «Возможно, это мой ребенок, нельзя сказать наверняка. Кроме того, вы знаете, она сама мне все рассказала. Она ничего не пыталась от меня скрыть, как сделала бы на ее месте другая. Она хорошая девушка, просто у нее был трудный период в жизни».

Она, размышлял инспектор, высокая сексуальная блондинка, а ты, хоть и честный и уважаемый человек, но все же заурядный служащий, и лицо твое столь же уныло, сколь и твоя работа. Поэтому он не пытался отговорить Марио. Он просто его слушал. Инспектору так была нужна удача в этом семейном деле, хотя, впрочем, кому не нужна?..

А теперь он слушал Дори. Она более трезво смотрела на вещи, чем ее будущий муж, и ее опасения были вполне обоснованны. Если в свое время и у нее были какие-то надежды или иллюзии, то они развеялись задолго до того, как Илир заплатил непомерно высокую цену за то, чтобы ее, мокрую и умирающую от голода, переправили в резиновой лодке в Апулию.

— А кстати, сколько ему дадут? Наверняка он, когда выйдет, будет меня искать, не важно, замужем я или нет.

— Ты сможешь откупиться от него.

Инспектор лгал, и они оба знали это. Средняя цена за девушку была около двадцати пяти миллионов лир. Выкупить девушку с внешностью Дори было совсем непросто. Она не сможет себе позволить откупиться от Илира.

— Ну, так выходи замуж. Будешь жить в Прато. Другой город, другой мир.

Она закурила вторую сигарету, обдумывая его слова. У них обоих перед глазами была одна и та же картина. Никто из них не хотел говорить об этом. Черные ночи на автостраде. Девушки, которые отказались работать, девушки, которые думали, что смогут самостоятельно стать на ноги, избитые, измученные, никому не нужные. Последняя легко отделалась: перелом плеча, руки, колена. Она была на восьмом месяце беременности. Ребенка спасли.

И при всем при этом жизнь их в Албании была такова, что страшнее сутенеров были для них представители власти. Людей в форме они ненавидели. Так что здесь нужно терпение.

Вот если бы этот Марио был понапористей, пригрозил бы ей, что передумает, вместо того чтобы суетиться вокруг нее и блеять как овца. Возможно, это встряхнуло бы ее, заставило бы осознать...

У инспектора был припрятан еще один козырь, но он не был уверен, что имеет право использовать его: нечестно было бы вовлекать ее в борьбу с организованной преступностью. Лучше не торопиться и посмотреть, что будет. Он должен выполнять свою работу, он сказал и сделал, что мог, а капитан Маэстренжело, его начальник, не придет в восторг, если он провалит важное дело в надежде благополучно выдать замуж смазливую проститутку. Ничего не остается, как использовать Марио в своей игре. Вглядываясь в карту своего участка, висевшую на стене за головой девушки, инспектор проговорил:

— Я, конечно, не хотел этого говорить. — И это действительно было так.

— Что говорить? — Дори напряглась, глотнула дыма и закашлялась.

— Я разговаривал с Марио...

— Разговаривали с ним? Отговаривали его? Вы это имеете в виду? Советовали ему найти себе какую-нибудь хорошенькую маленькую порядочную итальянку, которая работает в офисе...

— Нет-нет... Ничего подобного. Нет...

— Что тогда? Что?

— Совсем наоборот, Дори. Я сделал для тебя все возможное, но, знаешь, ты позволила ему сорваться. Как ни крути, к этому времени ему придется обо всем рассказать своим приятелям на работе, своей матери, наконец. Представляешь, какой шум поднимет его мать? Что она ему устроит? Изо дня в день слезы и истерики?

— Он никогда не говорил мне о своей матери. В любом случае, зачем ей рассказывать? Зачем друзьям рассказывать? Это их не касается.

— Ну, кое-что он обязан им рассказать.

— Ему совсем не обязательно рассказывать им, что я проститутка.

— Но он не может им не сказать, что ты...

— Что я албанка. Давай, скажи это! И поэтому я ничто, да? Чертовы расисты!

— Да, но в твоем случае это правда, ты же понимаешь? И, конечно, они все будут стараться его отговорить. Сомневаюсь, что дома или на работе его оставят в покое хоть на минуту. И это непременно будет иметь результат. Тебе надо заполучить его, пока все идет хорошо, Дори, пока ты не подцепила СПИД, пока не выпустили Илира, ведь ты не дала показаний против него, пока не родился твой малыш.

Это сработало. Полтора часа спустя он держал в руках заявление, напечатанное Лоренцини и подписанное Дориной Ходжа, которое позволит засадить Илира на несколько лет. Теперь Дори ничего не оставалось, как скрыться и разделить свою судьбу с Марио, который, к счастью, был сиротой.

Когда в следующий раз карабинер просунул голову в кабинет инспектора, тот с легким вздохом удовольствия произнес:

— Обед...




Глава вторая


— Уже почти час дня, но... вы сказали, если кто-нибудь будет настаивать...

— Кто там?

— Синьора... Хирш.

— Нет-нет! Если Лоренцини уже ушел, не пускай сюда иностранцев.

Лоренцини немного говорил по-английски, а если общения все-таки не получалось, мог по-французски или по-немецки направить посетителя в полицейское управление на виа Борго-Оньиссанти. Среди коллег он считался полиглотом.

— Он еще здесь, а эта синьора — итальянка. Во всяком случае, по паспорту.

— Ну ладно. Зови ее.

Некоторые люди заходят в эту дверь, и жалобы так и слетают у них с языка. Другие не знают, с чего начать. Инспектор обратил внимание, как женщина осторожно окинула взглядом комнату, пытаясь собраться с мыслями. Она присела на стул, аккуратно разгладив льняное платье. Вряд ли, мелькнула у него мысль, многочисленные полицейские сводки у него за головой, ксерокс и шкаф с документами сильно вдохновят ее. Ее волосы казались очень светлыми по контрасту с оливковой кожей, глаза почти такие же черные, как ее элегантное платье. Он заметил у нее на шее золотую цепочку и желтоватые бриллианты в кольце. А вот обручального кольца нет. Бедные жители квартала Сан-Фредиано были разговорчивы и откровенны. Они называли вещи своими именами. Не имея никакой поддержки вне собственной семьи, они приходили к нему, чтобы без утайки поведать о своих проблемах и просить о помощи. Женщины, которые носят старые бриллианты, обычно находят поддержку у влиятельных друзей, и если они и приходят к нему, то лишь с требованиями принять меры, и сообщить при этом стараются как можно меньше. Инспектор пристально смотрел на нее своими большими, слегка навыкате глазами. На секунду их взгляды встретились, затем она посмотрела направо и вверх. Кончиками покрытых лаком ногтей дотронулась до цепочки. Инспектор ждал. Решив все же сказать ему правду, она снова взглянула ему в глаза и произнесла:

— Я пришла к вам потому, что я напугана.

— Понятно. И кто же вас напугал, синьора?

Но ее взгляд снова скользнул вверх и направо.

— Я не знаю. Я... Кто-то был в моей квартире, пока меня не было. Конечно, я понятия не имею, кто это мог быть.

— Что-нибудь украли? — Инспектор потянулся за линованной гербовой бумагой, чтобы записать ее показания.

— Нет! Нет, ничего не украли, и я не... Вы должны все это записывать?

— Не обязательно, синьора, если вы не хотите, я не буду.

Он положил бумагу обратно.

— Я бы не хотела. Я подумала, если поговорю с вами, так сказать, конфиденциально, вы сможете мне что-нибудь посоветовать. Моя соседка, синьора Росси, молодая женщина, ее муж архитектор, у них маленькая дочка, которая иногда днем заходит ко мне ненадолго, пока родители на работе... но это не имеет никакого отношения к проблеме. Я просто пытаюсь вам объяснить, почему я пришла сюда, хотя даже...

— Все нормально, синьора. Вы не должны ничего объяснять.

— Возможно, не должна, но я не хотела бы, чтобы вы думали, будто я напрасно трачу ваше время. Я имею в виду то, что у меня ничего не украли, и я просто хочу с вами посоветоваться.

— Я здесь именно для этого.

— Вы очень добры. Я вспомнила... Недавно у меня из рук вырвали сумочку... Вы знаете такие случаи: мальчишка на скутере. Говорят, мне еще повезло, я легко отделалась, а вот многие женщины получают травмы, когда пытаются удержать сумку в руках, и их выбрасывает на дорогу. Я все равно заявила о случившемся в ваше управление на Борго-Оньиссанти, и, хотя они были крайне вежливы и очень добры, на самом деле я не думаю, что могу пойти туда с этим... Я хочу сказать, пойти туда и заявить о том...

— О том, что вы напуганы? Да, вы правы. Они там очень заняты. Вы правильно поступили, что пришли сюда. Эта ваша соседка... мы с ней знакомы?

— Да, уже несколько лет. Она сказала, вряд ли вы ее помните, но вы очень хорошо обошлись с ней и с ее мужем сразу после рождения малышки, когда они думали, что их выгонят из дома. Может, вы помните.

— Признаться, не помню. Что бы я тогда ни сделал, думаю, это несущественно. Итак, вы рассказали соседям о том, что вас беспокоит?

Синьора Хирш снова отвела взгляд, дрожащими пальцами коснулась носа, губ, шеи.

— Я упомянула об этом в разговоре. На тот случай, если они заметят кого-нибудь на лестнице возле моей двери.

— Очень разумно. И все же, вы абсолютно уверены, что у вас ничего не пропало?

— Да.

— Дверь взломали?

— Нет.

— Какой у вас замок?

— Пружинная задвижка. Шесть горизонтальных задвижек и одна напольно-потолочная.

— Такой замок кредитной карточкой не откроешь. Послушайте, синьора, если дверь не взломана и ничего не пропало, почему вы думаете, что в вашей квартире кто-то был?

— Я не думаю. Я это знаю.

— Откуда?

— Некоторые вещи лежали не на своих местах. Не могу сказать, что я чересчур аккуратна, но любой человек поймет, что вещи лежат не там, где он их оставил. Каждый расставляет вещи по-своему... Я вижу, вы думаете, я напрасно трачу ваше время.

— Нет, я так не думаю. Наоборот, я думаю, что вы умная, здравомыслящая женщина, и вы не стали бы терять даром свое собственное время, не говоря уж о моем. Не думаю, что вы бы пришли сюда... Не думаю, что вас могут напугать какие-то неопределенные ощущения. Вы что-нибудь почувствовали, запах, признаки чужого присутствия, табачный дым, если вы, например, сами не курите?

Казалось, женщина на секунду перестала дышать. Было видно, что страх сковал ее тело. Инспектор пристально посмотрел ей в глаза, и она не смогла отвести взгляд.

— В первый раз...

Он едва смог расслышать ее слова.

— Здесь наш разговор никто не подслушивает, синьора. Не бойтесь, говорите громче. Это был дым сигарет? Пепел? Просто запах?

— Просто запах. Это не сигареты. Скорее сигары.

— А в другой раз? Тоже был запах?

— Нож.

— Нож? — Неужели она окажется просто сумасшедшей, как многие другие с такими же жалобами. — Какой нож? Кинжал? Охотничий нож? Нож для резки хлеба?

— Нет, не нож для резки хлеба, а кухонный нож.

— Ясно. Это ваш кухонный нож?

— Да.

— И он лежал не на своем обычном месте.

— Вы не верите мне, да? Я не собиралась рассказывать вам про нож. Я знала, что вы подумаете, будто я ненормальная. Он лежал в прихожей. Как раз так, чтобы я его увидела, когда зайду в дверь! Я не сумасшедшая, инспектор, мне угрожает опасность!

— Ну-ну, синьора, никто не утверждает, что вы сумасшедшая!

Она изо всех сил старалась оставаться спокойной, но теперь ее лицо покрылось красными пятнами, а в глазах отразился неподдельный ужас. Инспектор встал.

— Пожалуйста, выслушайте меня!

Наверно, он слишком быстро ответил ей:

— Я слушаю вас. Я просто хочу попросить моего карабинера принести вам стакан воды. Вы успокоитесь и не торопясь расскажете мне всю историю до конца.

Когда он вернулся и сел за стол, женщина уже немного пришла в себя. Однако на ее лице появилось то выражение безмерной усталости, которое инспектор видел сотни раз в моменты признаний. Он был абсолютно уверен, что женщина собирается признаться в чем-то, что его никоим образом не касается, и он оказался прав.

— Прежде чем продолжить, я должна признаться вам, что лежала в психиатрической клинике. Думаю, вы в любом случае узнали бы об этом. После смерти моей матери у меня была тяжелая реактивная депрессия. В этом мире у меня никого нет... Но я не параноик или что-то в этом роде. Если вы наведете справки, вы в этом убедитесь.

Карабинер принес стакан воды и прошептал:

— Там никого не осталось. Могу я уйти на обед?

Инспектор посмотрел на часы и поднялся:

— Конечно, но сначала проследи, чтобы эта дама выпила воды и посидела в приемной, пока не почувствует себя достаточно хорошо, чтобы идти домой.

— Синьора, — обратился инспектор к посетительнице, — оставьте свой адрес моему карабинеру. Не беспокойтесь, я сам приду к вам домой.

— Подождите. Есть кое-что еще.

В подобных случаях всегда бывает «кое-что еще». Люди хотят получить его помощь, не затрудняя себя при этом изложением фактов во всей их полноте, и, чтобы привлечь его внимание, подбрасывают ему информацию небольшими порциями. Синьора Хирш шарила трясущимися руками у себя в сумке.

— Я получила письмо с угрозами. Вот. Посмотрите.

Инспектор протянул руку. Это была открытка, одна из тех шуточных открыток, на которых крупным планом изображены гениталии «Давида» Микеланджело. Такие продаются в каждом городском баре. Больше напоминает не настоящую анонимку, а послание соседских мальчишек занудной старой деве, которая ворчит, что они громко включают радио или оставляют открытой входную дверь.

Женщина молчала. Переворачивая открытку, инспектор почувствовал на себе ее внимательный взгляд.

Открытка адресована Саре Хирш, 50125 Флоренция, Сдруччоло-де-Питти, 4. Открытку отправили во Флоренции в июле. Разобрать точную дату нельзя, почтовый штемпель нечеткий.

«ТЕПЕРЬ МЫ ЗНАЕМ, ГДЕ ТЫ ЖИВЕШЬ. МЫ ПРИДЕМ К ТЕБЕ, И ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ ОБ ЭТОМ».

Инспектор серьезно взглянул на нее:

— Синьора, это от ваших знакомых.

— Почему вы так решили? Как я могу знать...

— Нет, синьора, вы не поняли меня. Кто бы ни послал вам эту открытку, вы знакомы с этим человеком. Его почерк вам известен, поэтому он попытался изменить его весьма непрофессионально. Посмотрите на это Н, а теперь на Л, вот здесь и здесь. Буквы написаны по-разному.

— Но зачем? Я же никому не сделала ничего плохого. Почему они мне угрожают? Чего они хотят?

— Послание вполне понятное, синьора. Оно означает именно то, что здесь сказано. «Мы знаем, где ты живешь». Они хотят, чтобы вы боялись жить там. Я так понимаю, вы не являетесь хозяйкой этой квартиры?

— Нет... нет.

— Так вот, синьора, кто бы это ни был, он хочет вас выселить. К сожалению, поскольку на выселение по закону требуется масса времени — иногда до двадцати лет, находятся достаточно беспринципные адвокаты, которые прибегают к запугиванию, особенно если речь идет об одинокой женщине. Это дурно, синьора, и очень неприятно для вас, но по крайней мере теперь вы знаете мотив происходящего. Теперь у вас есть все причины сердиться, но никак не бояться. Я знаю несколько таких непорядочных адвокатов, но в моей практике не было случая, чтобы кому-то действительно причинили вред.

Женщина встала.

— Я должна идти. Я должна решить, что мне делать. — Она протянула руку за открыткой.

— Одну минуту. — Инспектор сделал ксерокс с открытки, прежде чем вернуть ее.

— Дома вы непременно обнаружите образец почерка этого человека, скорее всего, на документах, связанных с арендой квартиры. Если у вас появятся еще какие-нибудь проблемы, мы передадим открытку графологу на экспертизу.

Он не уточнил, какие именно проблемы, чтобы женщина не принялась снова рассказывать о том, как кто-то забрался к ней в квартиру. Очень вероятно, анонимка напугала ее настолько, что все это ей примерещилось, но не исключено также и то, что это просто уловка, призванная привлечь его внимание. По всей видимости, его объяснения не успокоили ее. Не всегда поймешь, в чем люди готовы признаваться, а в чем нет. Возможно, она считала, что быть выселенным очень стыдно, и такое случается только с бедными людьми, которые не платят за квартиру. Между тем во Флоренции это может произойти и происходит с кем угодно. Инспектор по-прежнему молчал. Любая попытка с его стороны успокоить женщину могла просто вывести ее из душевного равновесия. Инспектор проводил ее до двери. Она остановилась и, вздернув подбородок, посмотрела ему в глаза:

— Не думайте, что я позволю себя запугать. Я не сдамся.

— Вот это правильно, синьора. Почему бы вам не поговорить со своим адвокатом и не передать ему то, что я вам объяснил?

— Я так и поступлю. Я намерена сделать несколько звонков сразу же, как вернусь домой. Я намерена защищать свои права. Не такая уж я простушка, как они думают. Я сильная, даже если чувствую себя слабой.

Конечно, вполне можно допустить, что вся ее история до единого слова — чистая правда и вместе с тем она сумасшедшая. С сумасшедшими случается все то же самое, что и с каждым. Ее последние слова прозвучали так, будто она повторяет их себе каждый день.

Ему казалось, она разрывается между желанием уйти и желанием убедить его. Словно читая его мысли, женщина опять вернулась к своей истории:

— Что бы вы ни подумали, все, что я рассказала, правда. Нож лежал в прихожей прямо перед входной дверью.

— Понятно. А где у вас кухня?

— Как входишь, сразу за прихожей направо... Вы намекаете, что я сама его там уронила?

— Я ни на что не намекаю. Нет-нет. Может, у вас есть кошка? Или собака?

— Нет. Я всегда хотела иметь кошку, но прежде нужно обзавестись своим домом... Что вы хотите сказать?

— Ничего, кроме того, что...

— Послушайте, вот еще...

— Если вы хотите добавить еще что-то, напишите заявление и оставьте у карабинера. Я зайду к вам на этой неделе после того, как вы найдете время переговорить с вашим адвокатом.

Инспектор отвел карабинера в сторону и тихо сказал:

— Выясни, сменила ли она замки после того, как у нее украли сумку, ладно? Ты знаешь, как бывает с одинокими людьми. Они доведут себя до истерики, а потом выясняется, что они не приняли элементарных мер предосторожности.

Женщина наблюдала за ними, пытаясь расслышать, о чем они говорят. Когда к ней подошел карабинер, она уставилась на инспектора испуганными глазами и спросила:

— Вы правда зайдете ко мне, как обещали?

— Непременно.



Инспектор опоздал на обед.

— Ты опоздал, — сказала Тереза. — Сейчас приготовлю тебе свежей пасты. Мальчики съели твою долю.

— А где они?

— У себя в комнате, возятся с новой компьютерной игрой.

Послеотпускное ощущение бодрости и радости жизни вернулось с запахами кухни, где Тереза отщипывала от стебля крупные листья базилика для его пасты. На мраморной столешнице стояла бесконечная вереница консервированных помидоров, одна из банок была открыта. В углу стояла корзина с собранными вчера утром на Сицилии апельсинами и лимонами с шершавой кожурой, с гладкими и блестящими листьями. Аромат наполнял всю квартиру. Запах его детства. О чем это Тереза там болтает?

— Ты меня не слушаешь.

— Что? Конечно, я слушаю. Нет, я не буду учиться их дурацким компьютерным играм.

Он попробовал однажды, но Тото все больше и больше злился на него:

— Ну, пап!

Джованни был более терпелив. У него самого не слишком получалось, он никогда не выигрывал, хотя всегда хотел участвовать.

— У меня есть дела поважнее компьютерных игр. Им бы тоже не помешало найти себе более полезное занятие, — проворчал инспектор.

— Это твоя сестра купила им эту игру.

— Они бы не смогли уговорить Нунциату купить им компьютерную игру, если бы ты не уговорила меня купить им на прошлое Рождество этот ужасный компьютер, который якобы «нужен им для учебы».

Он замолчал, доносившиеся из спальни пронзительные крики и вопли все сказали за него. Он прекрасно понимал, что Тереза старается заглушить шум излишним громыханием кастрюль. Спагетти шлепнулись в дуршлаг. Пока инспектор размешивал кусок масла в блестящем соусе, она принялась мыть посуду.

— Может, присядешь на минуту?

— Я поела с мальчиками. Ты не предупредил, что опоздаешь.

— Не получилось позвонить.

Он терпеть не мог, когда вместо того чтобы поговорить с ним, она мыла посуду.

— Вот и у меня не получается. У меня еще куча стирки, я уж не говорю о глажке. Не знаю, когда больше возишься: уезжая в отпуск или возвращаясь домой. К тому же с тобой бессмысленно разговаривать, когда ты в таком настроении.

— В каком настроении?

— Вот в таком. По-моему, ты не будешь с ними играть потому, что ты тугодум, и у Тото не хватает терпения возиться с тобой, как и у любого другого не хватило бы.

Разве не именно это он сказал только что? Инспектор обиделся, стоя у раковины, выпил чашку эспрессо и раньше положенного вернулся в участок к очереди людей, которых утром отослал по домам. Он кивнул им, проходя к своему кабинету через приемную, и, ворча себе под нос, закрыл за собой дверь: «Подумаешь, стирка и глажка у нее после отпуска. «Не знаю, что хуже: когда уезжаешь в отпуск или когда возвращаешься».

В течение трех дней Тереза вошла в обычную колею, переделав набравшуюся работу. В делах, скопившихся у инспектора, просвет появился на четвертый день.

Расстроенная до слез девушка из Брешии:

— Я больше всего о ключах переживаю. Я чувствую себя такой дурой.

— Ну-ну... Синьорина, не надо так расстраиваться. Если вы говорите, можно связаться с сыном ваших друзей и сделать новую связку ключей...

— Но тогда придется поменять все замки! После такого они никогда больше не разрешат останавливаться у них, я это точно знаю.

— Синьорина, вы ни в чем не виноваты. Похитители сумок очень ловкие. Вы сказали, что были на пьяцца дель Кармине. Теперь постарайтесь вспомнить: это был мотоцикл или скутер?

— Скутер, темно-синий.

— Водитель был в шлеме?

— Да. Шлем тоже темно-синий с белыми зигзагами, похожими на молнию.

Черт бы побрал этого мальчишку! Будто его матери, страдающей раком и борющейся за жизнь, недостаточно проблем.

Домашнее насилие. Постоянная посетительница, тучная дама с комнатной собачкой:

— Тяв! Тяв-тяв-тяв!

— Малышка! Бедная моя Малышка. Тише! Все хорошо.

— Тяв-тяв!

— Вы звонили своему адвокату?

— Конечно, звонила. Дело будут рассматривать в суде лишь в сентябре. Она говорит, чтобы я до тех пор не пускала мужа домой. Вы себе не представляете, какой он несдержанный.

— Я вполне представляю себе, какой он, синьора. Вы вызывали меня уже несколько раз, если помните...

— Это было до того, как я подала на развод. Вы себе не представляете...

— Тяв-тяв-тяв-тяв-тяв! Ррррр!

— Вы знаете, я думаю, ей не нравится ваша форма.

— Очень жаль.

— Ш-ш... Хороший дядя, это хороший дядя. Смотри, сейчас он тебя погладит.

— Только не надо ее сажать на стол, синьора. Держите собаку у себя на коленях. А если адвокат не советует пускать вашего мужа в дом, почему вы его пускаете?

— Потому что Малышка не ест, когда его нет дома.

— Тяв!

Разгневанный мужчина семидесяти с лишним лет:

— Мы с вами понимаем друг друга! Я служил в кавалерии, не знаю, говорил ли я об этом.

— Да, вы говорили.

— Потухший уличный фонарь, — это приглашение для грабителей. Я написал мэру, но он не соизволил мне ответить, поэтому я отдаю это дело в ваши руки. Вы здравомыслящий человек.

— Спасибо.

Жалоба на пропажу велосипеда:

— Ему грош цена, так зачем же его угонять? Вот чего никак не пойму.

— Вы уверены, что в эту ночь муниципальная полиция не чистила улицы? Вам нужно проверить, быть может, они его забрали.

Женщина, чей сосед сверху курит по вечерам, высунувшись из окна:

— Моя терраса служит ему пепельницей. Я как раз постелила там новые коврики, а что будет, если случится пожар?

— Невоспитанность — это страшная вещь, синьора. Скажите ему, что я в курсе всех дел, это должно сработать. Если не поможет, я сам к нему зайду.

Девушка по поводу отстрела кошек:

— Вы же можете что-то сделать.

— Да, но мы уже сделали все, что могли.

— Я просто не могу в это поверить.

— Тем не менее так оно и есть.

Она жила в одном из маленьких домиков, стоящих в ряд вдоль улицы Понте Алла Витториа. Один из ее соседей, она не могла разобрать, кто именно, из окна своей спальни регулярно в упор стрелял из дробовика по бездомным кошкам. «Сразу за нашими маленькими садиками игровая площадка начальной школы! А если он попадет в ребенка? Все, что требуется, — это проверить, у кого на этой улице есть ружье». В участке проверили, и выяснилось, что девушка была единственным человеком на этой улице, не имевшим ружья.

— У них у всех есть официальные лицензии, синьорина. Если бы вы высунулись из окна немного дальше, когда начинается стрельба, возможно, вы смогли бы разобрать, из какого дома она ведется. Иначе...

— Вчера он подстрелил двух. Одна умерла, а у другой позвоночник изрешечен дробью. Я нашла ее и принесла домой, но она парализована, и я знаю, мне придется усыпить ее.

Еще одна кошка. На этот раз потерявшаяся:

— Не привыкла еще, понимаете. Они долго привыкают к новому дому, вы же знаете? Должно быть, она перелезла через стену в сады Боболи. Это ведь как раз ваш участок, я подумала, оставлю вам фотографию... У нее черное пятнышко на лапке, вы ее ни с какой другой кошкой не спутаете. Наверняка ваши люди патрулируют сады.

— Нет-нет, они этим не занимаются. Покажите фотографию одному из садовников, они дважды в день кормят всех кошек, я уверен, они вам ее найдут.

Следующий посетитель жестами объяснил, что у него украли фотоаппарат:

— Sprechen Sie Deutsch? ^[1 - Вы говорите по-немецки? (нем.)]^

— Лоренцини! — закричал инспектор.

Когда в половине шестого он открыл окна и ставни и выключил свет, он мог поздравить себя, словно в этот вечер он погасил давний долг. Осталось, правда, странное ощущение, будто он забыл что-то, обещал куда-то зайти и забыл. Позднее, когда он заполнял график дежурств на завтра, эта мысль все еще изводила его. Закончив писать, инспектор вспомнил: женщина с открыткой! Это не срочно, но он обещал ей зайти на этой неделе. Если он не придет, она поймет, что его уверения были лживы, и испугается еще больше. Он встал, снял пиджак с вешалки. В это время зазвонил телефон. Капитан Маэстренжело из полицейского управления.

— Совершено ограбление на вилле Л\'Уливето, принадлежащей сэру Кристоферу Роутсли, это сразу за площадью Микеланджело... Это ваша территория. Полагаю, ничего серьезного, но вам надо туда съездить. Я заеду за вами через десять минут. Вы можете уйти, у вас нет сейчас срочных дел?

— Нет-нет.

Инспектор застегнул пиджак и заглянул в дверь дежурной комнаты:

— Лоренцини!

— Инспектор?

— Я должен уехать. Если что, можешь связаться со мной в машине капитана Маэстренжело. Мелкая кража. Ничего интересного.

Лоренцини взглянул на него недоверчиво:

— Когда это было, чтобы капитан поднимал задницу из-за кражи — мелкой или крупной?

— О, важный иностранец. Полагаю, нужно произвести впечатление.

— Хм...

— Ты бы доделал график дежурств.

Запирая за собой дверь и тяжело спускаясь по лестнице прямо в обжигающее пекло внешнего мира, инспектор подумал, что даже необходимость произвести впечатление на важного иностранца не объясняет намерение капитана съездить на место происшествия. Быть может, личная услуга, но капитан...

Когда инспектор вышел из здания и ступил на гравий, по-прежнему палящее солнце и накопленный за день жар, пышущий от стен палаццо Питти, одолели его и расплавили все мысли кроме одной — где бы укрыться. Он полез в карман за носовым платком и темными очками и спрятался от жгучих лучей в закипающей от жары тени.




Глава третья


Было жарко и тихо. В такую жару даже птицы не поют. И только равномерное стрекотание сверчков подчеркивало тишину. Капитан Маэстренжело и инспектор ждали у маленькой двери слева, следуя указаниям привратника, который открыл ворота для машины и указал дорогу вдоль кипарисовой аллеи. Как в большинстве загородных дворцов Медичи, лестница двумя полукружиями поднималась к входу на второй этаж. Эта вилла была построена семьей банкиров, пожалуй, не менее славных, чем Медичи. Капитан устремил взгляд вверх на балюстраду, где на фоне бледного затянутого дымкой неба вырисовывались статуи и вазоны. Инспектор смотрел вниз направо на грязное зеленовато-желтое облако, укрывавшее город. Невозможно было не почувствовать жалость к лежащей там Флоренции, прекрасной и беззащитной, задыхающейся в дыму и покрытой копотью.

— Пока не попадешь в такое место, не осознаешь... — пробормотал капитан, с восхищением глядя наверх.

— Да уж — вздохнул инспектор, с ужасом глядя вниз.

— Мне очень жаль, что заставил вас ждать. Прошу прощения. Проходите сюда. — Дверь открыл Джереми Портеус, секретарь сэра Кристофера.

Они представились, и он вежливо пожал руку сначала вышестоящему по званию офицеру, затем — сдержанно, не глядя в глаза, — инспектору. Они проследовали за ним в прохладу круглого зала, в центре которого находился бесшумный фонтан. Инспектор, сняв темные очки и пытаясь привыкнуть к полумраку зала, только и успел различить витую каменную лестницу и часть узора на мозаичном полу. Они прошли по темному коридору, где ничего не было видно, кроме тусклой лампочки в канделябре искусной работы. Наконец они добрались до просторного помещения, очевидно служившего кухней, там горела более яркая лампа и освещала простые крашеные шкафы и большой квадратный стол. Здесь Портеус остановился и, повернувшись к ним лицом, сказал:

— Сэр Кристофер примет вас в саду. Думаю, я должен предупредить вас, что он не совсем здоров и для него любое волнение крайне опасно.

— Он знает об ограблении? — спросил капитан.

— Да, знает... Но... Все мы полагаем, что по возможности не стоит давать ему повод думать, будто кто-либо из его постоянного штата может быть причастен к преступлению. Это причинит ему гораздо большее страдание, чем сама кража. Особенно в отношении одного молодого человека... Любое разочарование в этом смысле... Поэтому, к каким бы выводам вы не пришли, мы были бы признательны, если вы их в первую очередь сообщите нам. Я уверен, вы меня понимаете.

Действительно уверен? И кто это «мы»? Инспектору сразу не понравился этот человек. Рукопожатие может о многом рассказать. Нельзя сказать, что Портеус пожимал руку вяло, или ладони у него были влажными. По мнению инспектора, оно было чересчур... театральным, подчеркнуто теплым и каким-то цепким. Давая инструкции капитану, Портеус выглядел чересчур привлекательно, и, хотя он был высоким и худым, с заостренным носом, в целом в его облике преобладала некая мягкость. Нежная кожа, мягкие темные волосы с сединой, мягкий, свободный костюм, скорее всего, шелковый мягкий вкрадчивый голос. И туалетная вода. Инспектор отступил немного назад. Его присутствие все равно было неуместно. Портеус говорил исключительно с капитаном:

— Это был, как я уже сказал, очень легкий инсульт... Его сознание оставалось спутанным в течение двух или трех дней, не мог читать, определить, который час, или вспомнить, что он только что сказал... Но он отчетливо понимал, в каком состоянии он находится, и это его очень пугало.

— Это действительно, должно быть, очень страшно, — сказал капитан.

Капитан сам был утонченным человеком, спокойным и серьезным. Хотя, конечно, не мягким. Скорее наоборот.

— Сейчас его состояние улучшилось, но опасения все же остаются.

— Конечно.

— Поэтому он должен отдыхать и избегать волнений. Чтобы подстраховаться, он использует инвалидную коляску, но как только мы пересаживаем его в простое кресло, мы убираем ее с его глаз. Он очень гордый и совсем не упоминает о случившемся, поэтому я прошу вас...

— Вы можете быть спокойны, — настаивал капитан.

Инспектор, который хорошо его знал, различил в его голосе нетерпеливые нотки. Портеус, даже если и уловил его раздражение, не обратил на это никакого внимания и продолжал болтать о том, что сэр Кристофер не любит врачей, и о том, что сэр Кристофер то, и сэр Кристофер это, и сэр Кристофер еще что-то. Портеус кого-то напоминал инспектору, или ему это просто чудилось. Потом он сообразил. Секретарь сэра Кристофера напоминал этих напыщенных елейных священников, которые со своими приторными и одновременно самодовольными улыбками неизменно окружают Папу Римского, когда того показывают по телевизору в новостях. Без сомнения, если они открывают рот, у них выходит та же песня — его святейшество то, его святейшество это... после покушения... как давно это было... Время так быстро летит.

— Сюда, пожалуйста.

Портеус открыл дверь. Прямоугольник, в котором сверкание золота смешивалось со свежестью зелени. Инспектор прищурился и снова надел темные очки. Они прошли между лимонами, многие из которых были высотой в рост человека, и опять инспектор, как у себя на кухне, ощутил запах дома и детства. Только эти деревца росли в декоративных терракотовых горшках, стоявших, словно стражники, вдоль посыпанной гравием дорожки, в дальнем конце которой располагалась, по всей видимости, оранжерея для лимонов. Ее высокие коричневые ставни распахнуты, массивные двери приоткрыты. По обеим сторонам дорожки тянулась невысокая живая изгородь, за ней росли разнообразные овощи. Инспектор, который всегда проявлял немалый интерес к еде, внимательно разглядел посаженные там растения и, к своему изумлению, заметил среди привычных бобов и салатов небольшой участок, засаженный сладкой кукурузой. Наверняка в поместье такого размера — а он знал, что оно очень большое, — должен быть птичий двор. Все же странное место для выращивания зерна для кур. Хозяин конечно же иностранец, а работники, разумеется, местные.

Не доходя до оранжереи, они свернули налево на дорожку, ведущую к высокой подстриженной изгороди, за которой виднелись молодые кипарисы. Они миновали узкий проход в покрытой лишайником стене и, спустившись на несколько ступеней, оказались в прямоугольном саду, с противоположной стороны защищенном высокой стеной, возле нее располагалась зеленая беседка, а перед ней пруд с лилиями. Из сада, больше похожего, по мнению инспектора, на гостиную под открытым небом, справа за низкой балюстрадой, окаймленной высокими кипарисами, был виден город под грязным облаком. Слева от них — в направлении дома — каменные ступени вели на полукруглую террасу, в нишах ее ограды возвышались статуи. Две ниши пусты, успел отметить инспектор, пока они поднимались к беседке. Там в густой тени сидел сэр Кристофер в глубоком плетеном кресле. Рядом стоял мольберт с неоконченной картиной и краски. Инвалидного кресла в поле зрения не было, хотя инспектор искал его глазами, защищенными темными очками. Когда они подошли ближе, сэр Кристофер медленно поднялся их поприветствовать. Инвалидное кресло ассоциировалось у инспектора с воспоминанием о матери после инсульта, поэтому он ожидал увидеть дряхлого старика, укрытого пледом, может быть, даже в домашних тапочках. Сэр Кристофер выглядел бледным и усталым, однако был одет в кремовый льняной костюм, на шее расшитый галстук-бабочка. Он не выглядел особенно больным и был моложе, чем ожидал инспектор, — самое большее около шестидесяти. Волосы выкрашены в каштановый цвет. Портеус представил их, и инспектор обратил внимание, что, пожимая им руки и улыбаясь, сэр Кристофер уделяет равное внимание обоим. Настоящий аристократ, в отличие от этого парня, который теперь их покинул.

— Очень хорошо, что вы приехали. Джереми объяснил мне, что на сей раз ничего представляющего ценность не пропало. Сейчас он напечатает список недостающих предметов. Я полагаю, он принесет нам его через минуту. А пока, быть может, вы побудете со мной и выпьете чего-нибудь.

Они сели. Капитан пить отказался, хотя разнообразие напитков, в основном алкогольных, расставленных на низком плетеном столике рядом с креслом сэра Кристофера, произвело на него впечатление. Инспектор сказал:

— Я бы выпил стакан воды, если можно. Так жарко...

Много пить ему не стоило бы, иначе он снова начнет обливаться потом, едва успев прийти в себя в прохладной машине капитана.

— Конечно.

Инспектор думал, что сейчас откуда ни возьмись появится слуга или даже дворецкий и обслужит гостей, но сэр Кристофер все сделал сам. Он положил в стакан много льда, чего инспектор не любил, но сказать об этом постеснялся. Лучше бы он вообще ничего не просил, потому что теперь не знал, куда деть шляпу, и был вынужден пристроить ее на колене, потягивая ледяную воду маленькими глотками.

— Вы сказали «в этот раз». Правильно ли я понял, что у вас и раньше были кражи? — Капитан держался невозмутимо и серьезно, его загорелая рука неподвижно лежала на прекрасно скроенной шляпе.

— К сожалению, да, была одна достаточно серьезная кража, хотя и очень много лет назад. Особенно расстроила меня тогда не столько высокая ценность похищенных произведений искусств, которые были частью коллекции моего отца, сколько то, что к краже причастен кто-то из домашних, — в этом не было никаких сомнений. Этот кто-то впустил грабителей и показал, где находятся интересующие их вещи. Понимаете, дверь не взломали, к тому же собаки, а их в доме две, не лаяли.

Пока капитан задавал вопросы, инспектор слушал стрекотание сверчков и тихое журчание воды в фонтане, расположенном в центре пруда с лилиями. Он не знал, куда деть холодный как лед стакан, ведь до стола дотянуться он не мог. Он уже устал его держать. Интересно, стакан опрокинется, если его поставить на дорожку, покрытую гравием и устланную вьюнками? Сэр Кристофер заметил его замешательство и наклонился вперед:

— Позвольте мне...

Подобно инспектору, сэр Кристофер был крупным мужчиной, несколько полноватым, пальцы потянувшейся к стакану руки — белые и пухлые.

— Мы были вынуждены уволить молодого человека, которого незадолго до того наняли в помощь для составления каталога коллекции. Мой отец никогда не поддерживал ее в должном порядке и до сих пор она, увы, еще не в лучшем виде. Этот молодой человек — кстати, очень исполнительный — наряду с моим управляющим, проработавшим у нас почти тридцать лет, и моим ближайшим другом Ренато, экспертом по антиквариату, с ним я общаюсь всю свою жизнь, были единственными, кто мог дать наводку грабителям.

— Быть может, они самостоятельно добрались до нужных им вещей?

— О мой дорогой капитан, если вы увидите последний этаж этого дома, вы поймете, что это абсолютно невозможно. Мой отец был настоящим коллекционером. Он покупал вещи не для дома. Этот дом был просто хранилищем его коллекции, и он никогда ничего не продавал. Там наверху что-то вроде пещеры Аладдина. В процессе работы над каталогом вещи переставляли, в случае если одному из парных предметов необходима была реставрация, пары разделяли. Несмотря на это, грабители ничего не перепутали, они точно знали, что им нужно, и их выбор был сделан, должен это признать, с превосходным вкусом.

— Полагаю, на рынке так ничего и не появилось?

— Ничего. Полиция следит за появлением новинок. Коллекционеры, как вы знаете, не слишком щепетильны. Они намекают знакомому торговцу, что ищут определенную вещь, а когда через некоторое время тот приносит им желаемое, они не задают вопросов. Тем не менее жаль было прогонять этого мальчика. У него хороший вкус, и когда пытаешься помогать молодым... Джереми пришел ко мне в таком же возрасте неопытным мальчишкой. А теперь он настоящий знаток.

— Сэр Кристофер...

Джереми Портеус, мягкий и загадочный, вернулся, с видом триумфатора держа перед собой лист бумаги.

— Спасибо, мой дорогой. Капитан, вот список похищенных вещей. Вы увидите, особого интереса здесь ничего не представляет, но мой адвокат свяжется со страховой компанией, и им понадобится копия нашего заявления к вам.

— Конечно. — Капитан взял список и, не глядя в него, передал инспектору: — Инспектор Гварначча все сделает. Он приложит этот список к нашему протоколу и привезет вам его на подпись. Мы обязательно покажем список всем скупщикам антиквариата во Флоренции, но я не могу, надеюсь, вы понимаете, дать вам никаких гарантий...

— Да, безусловно, я это понимаю и прошу прощения за то, что отнял у вас время из-за этой страховки. Я не рассчитываю снова увидеть хоть что-нибудь из этих вещей. И хотя мне их жаль, ведь серебро похищено из спальни моего отца, а там ничего не трогали со дня его смерти, больше всего я волнуюсь за этого бедного мальчика Джорджо.

— Простите?

— Меня крайне беспокоит и очень расстраивает, что вы будете снимать отпечатки пальцев и тому подобное и, возможно, попытаетесь...

— Вам нельзя нервничать, — перебил его Портеус. — Мальчик уверяет меня...

— Алекс тоже нас уверял, и я до сих пор не уверен, правильно ли мы поступили. Я не могу позволить несправедливо осудить юного Джорджо.

Портеус положил руку старику на плечо и прошептал:

— Не забывайте, вам нельзя волноваться.

— Я знаю.

— Инспектору необходимо будет поговорить со всеми вашими служащими, сэр Кристофер, в том числе и с Джорджо. Он занял место того юноши, которого вы уволили после прошлого ограбления?

— Нет. О нет, после Алекса было еще несколько... Джорджо здесь совсем недавно, всего лишь пару месяцев. Очаровательный мальчик. Вы не станете?.. Я имею в виду...

— Инспектор поговорит с ним и с остальными вашими служащими. — Капитан встал. — Сэр Кристофер, пожалуйста, поверьте мне, ваши опасения совершенно понятны. В собственном доме вы хотите чувствовать себя в безопасности, хотите знать, что вас окружают преданные люди и, безусловно, это гораздо важнее, чем найти несколько серебряных вещиц. Если позволите, я бы хотел осмотреть все входы в дом, потом комнату или комнаты, откуда они пропали. Инспектор останется здесь с вами и разъяснит процедуры, которые последуют далее. Я уверен, он убедит вас в том, что вам не о чем беспокоиться.

У инспектора екнуло сердце. Маэстренжело испытывал непоколебимую уверенность в том, что инспектор прекрасно находит общий язык с людьми и умеет разговорить их. Но рассчитывать на это в данном случае было просто смешно. Все еще оставалось загадкой, почему капитан приехал сюда. Инспектору было неудобно спрашивать об этом в машине. Однако, несомненно, если бы речь шла об обычном давлении сверху — как-никак важный иностранец! — капитану следовало бы вести светскую беседу с хозяином, отправив инспектора заниматься делом: искать следы взлома дверей, опрашивать прислугу и так далее. Та еще идея — оставить его успокаивать миллионера, у которого стащили пару безделушек! К тому же, чтобы помочь людям, нужно проникнуться их житейскими проблемами, тогда они смогут спокойно доверить тебе свои беды. Да, разумеется, людям необходимы разговоры по душам... но о чем, во имя всего святого, он должен непринужденно болтать с этим стариком? Какие у него могут быть житейские проблемы? Вместо этого инспектор принялся описывать процедуру снятия отпечатков пальцев у прислуги — понимаете, просто чтобы исключить их из круга подозреваемых, — объяснять, почему необходимо осмотреть здание снаружи и принять меры предосторожности на случай, если это была лишь разведка перед ограблением более серьезным, которого можно ожидать, когда волнение уляжется...

Тема была исчерпана, а капитан все не возвращался, и инспектор снова задумался о том, какие бытовые проблемы могут быть у богатого человека. Он оглядывался по сторонам, подыскивая новую тему для разговора и стараясь не смотреть при этом на мольберт. Инспектор был уверен: заговори он о находящейся на нем картине, обязательно ляпнет что-нибудь не то. Она казалась ему очень неумелой, но, возможно, потому, что он привык к полотнам палаццо Питти и не понимал современного искусства. Инспектор переключил свое внимание на сад — вполне безопасная тема. Белые и бледно-розовые соцветия герани свисали из терракотовых вазонов. На вьющихся розах, плети которых цеплялись за стены и нижние ветки других деревьев, все еще красовались несколько белых цветков. Низкая живая изгородь, прямо-таки геометрически аккуратная, окружала кустарники и беспорядочно растущие блеклые, мелкие, невыразительные цветы.

— У вас прекрасно ухоженный сад.

В отношении живых изгородей это было правдой, а вот все остальное отнюдь не казалось ухоженным, особенно потому, что из каждого укромного уголка, из каждой щели в стене, из-под гравия, покрывавшего тропинки, пробивалась растительность. Ему требуется целая армия садовников... Не следует говорить это вслух.

— Сад действительно прекрасно ухожен, а что касается именно этой его части, у меня есть все причины быть благодарным моим садовникам, потому как сам я не занимался ею много лет. Каждое утро я просыпаюсь с мыслями о садах. Я люблю хотя бы час провести с садовниками. Но этот уголок... Они любят его и ухаживают за ним, и ничего здесь не изменили, только лишь вынесли одну или две статуи, которые необходимо было отреставрировать. Я знаю, они делают это не для меня, но я все равно им благодарен.

Инспектор ничего не понял из услышанного, но принялся лихорадочно соображать, какое бы еще сделать замечание о саде, поскольку, очевидно, именно на нем сосредоточивались повседневные интересы хозяина.

Спрятавшись за спасительным прикрытием темных очков, инспектор оглядывался в поисках источника вдохновения. С удивлением он заметил «старую знакомую», которая вполне могла бы послужить его цели. Чуть поодаль слева была расположена статуя девушки, наливающей воду бесконечной струйкой из каменного кувшина в бассейн у своих ног.

— Разве это не копия статуи из садов Боболи?

Сэр Кристофер проследил за взглядом инспектора и улыбнулся.

— Нет-нет, это не она, но ваша память вас не подводит. В садах Боболи находится копия этой, эпохи Ренессанса. А это римская статуя второго века нашей эры.

Черт побери! Ну, он сделал все, что мог. Капитан не имел права оставлять его в таком затруднительном положении, и, даже если им придется целый час сидеть в тишине, слушая стрекотание сверчков, он не собирается снова выставлять себя дураком.

— Должно быть, вы хорошо знаете сады Боболи, инспектор, раз так быстро заметили статую.

— Достаточно хорошо, да. Мой кабинет расположен в левом крыле палаццо Питти. А подведомственный мне участок это, не вдаваясь в детали, левый берег Арно, включая этот холм.

— Значит, я тоже ваш подопечный. Приятно слышать. Ну и как — числится ли моя маленькая команда в благонадежных? Последнее время я так редко спускаюсь в город, что совсем не в курсе событий. Много ли серьезных преступлений вам приходится расследовать? Отсюда Флоренция всегда выглядит сонным царством.

Это было правдой. Ни шум машин, ни выхлопные газы не достигали виллы. Переулки, заполненные скутерами, обшарпанные ставни, проститутки, совершающие обход в парке, улицы, засоренные собачьим дерьмом, кусками пиццы в засаленных бумажках, банками от кока-колы и шприцами — ничего этого не было видно под покровом безмятежных, желтоватых от смога облаков, кое-где пронзаемых куполами и шпилями.

— Серьезные преступления? Бывает, но большую часть времени мне приходится... — Инспектор понимал, что сэр Кристофер хочет, чтобы он чувствовал себя свободно и, удивляясь тому, что они поменялись ролями, в душе благодарил его. — Скажу вам честно, мой самый главный враг, это жара и все, что связано с лишним весом...

Может, не следовало этого говорить? Все же его собеседник был...

— И наверняка, как все мы, вы планируете в скором времени похудеть. — Сэр Кристофер улыбнулся. — Триумф надежды над действительностью.

Их разговор перебил тихий всплеск, и перед ними по водной глади бассейна разошлись круги.

— Лягушки проснулись на ужин. Я люблю этот фонтан еще с тех пор, как был маленьким мальчиком, и мне не разрешали подходить к нему без няни. Однажды няня сказала мне, что эльфы и феи рождаются из бутонов водяных лилий, и, если мне повезет увидеть, как открывается бутон, я обязательно увижу внутри его крохотное зевающее существо, которое сразу улетит. Я тогда не понимал, что это одна из многих уловок, чтобы удержать меня от беготни. Понимаете, у меня был ревматизм, а он разрушает сердечные клапаны. Так или иначе, после ее рассказа я часами сидел у воды, и до сих пор водяные лилии имеют надо мной какую-то волшебную власть. Жаль, что фонтан так медленно плещется, но лилиям нужна по краям стоячая вода.

— А комары вас не беспокоят?

— О нет. Здесь их едят лягушки, как вы видите, а вон те маленькие рыбки едят личинок. Это был сад моей матери. Вы знаете, у каждого большого сада есть хотя бы один секретный уголок. Здесь два таких места, но именно это было ее любимым. Архитектурные детали и скульптуры были здесь изначально, она лишь подбирала цветы.

По мнению инспектора, выбор ее был не слишком разнообразным. Благоухание было удивительным, но инспектор любил в садах изобилие красок, а здесь цветы, которым удалось выжить под палящим июльским солнцем, были белыми или настолько бледными, что тоже казались белыми. Он различил аромат лаванды и вскоре с удивлением обнаружил, что белой была даже она.

— Очень красиво, — вежливо сказал он. — По-видимому, ей нравился белый цвет.

— Ах да, понимаю, отсутствие ярких красок кажется вам странным. Вы умеете обращать внимание на детали, не так ли? Я бы хотел показать вам этот сад таким, каким его следует видеть. Она называла его Ночной сад. Лишь в сумерках он обретает свой истинный облик. Моя мать устраивала званые обеды вон там, на террасе, это было где-то в пятидесятые годы. Там в центре скрытый «вход», видите? Гости входили с той стороны и шли или от основного подъезда под аркой из глицинии, или из маленькой гостиной моей матери по дорожке, обсаженной вьющимися розами. Я знаю, вы шли напрямик через огород. В задней части сада, туда дальше налево, есть еще один проход, который вы не видели, он ведет к кухням. Гости рассаживались за столами, расставленными в форме подковы, чтобы видеть друг друга. На небе появлялась луна и освещала всю площадку, а эти кипарисы по сторонам балюстрады обрамляли вид ночной Флоренции. Теперь вы понимаете, почему она выбрала именно эти цветы?

— Они видны в темноте?

— Да, а кроме того, тут есть цветы, которые излучают аромат только в сумерках и ночью.

— Должно быть, ваша мама обладала удивительным воображением.

— Она была необыкновенной женщиной. Ее звали Роза, и она была, без сомнения, самой красивой женщиной, какую я когда-либо видел. Вы думаете, я так говорю потому, что она моя мать, но, когда вы зайдете в дом, взгляните на ее портрет в большой гостиной. Там также висит портрет моего отца... Признаться, последнее время я почти каждый день думаю, что всем нам предопределено судьбой разочаровать либо мать, либо отца. — Сэр Кристофер замолчал, его бледное лицо, которое оживилось, пока он говорил о садах, снова стало безжизненным.

Инспектор, вспомнив слезы радости в глазах своих родителей, когда они впервые увидели его в форме, счел за лучшее промолчать. Он ждал, слушая стрекотание сверчков, кваканье лягушек, журчание воды. Он вглядывался в водяные лилии, будто ждал, что одна из них откроется, пытаясь представить, как проходит детство в подобном месте. Единственное, что роднило их детские годы, — это палящее солнце и запах апельсинов и лимонов.

— Инспектор, ваши родители живы?

— Нет-нет. Моя мать умерла около шести лет назад, а мой отец задолго до этого.

Сэр Кристофер вздохнул, кивнув головой:

— Мы все понимаем, только когда уже слишком поздно, не так ли? Понимаем, как нам следовало разговаривать друг с другом, просить прощения, пытаться понять друг друга, все уладить, пока еще не поздно. На самом деле, это достаточно просто, но мы не осознаем, насколько это необходимо. Мой отец поссорился со своими родителями и запретил о них говорить. Помню, когда я впервые приехал с ним в Англию, я пытался расспросить его о его доме, детстве. Единственное, что он мне ответил: «Моя жизнь началась, когда я встретил твою мать». По-видимому, каким-то образом он их разочаровал, так же, как я его... Я так и не смог стать тем, кем он хотел меня видеть: английская школа, спортивный клуб, охота с собаками.

— Ну, конечно нет. Если, как вы сказали, у вас слабое здоровье...

— Если бы вы только знали, как я благодарил Бога за то, что он одарил меня слабым здоровьем, из-за чего меня не отправили из этого дорогого моему сердцу места в какую-нибудь ужасную мужскую гимназию и избавили от обязанности ухаживать за тем бедным серым пони. Меня частенько посылали к загону за оливковой рощей отнести ему лакомство. Я не хотел близко к нему подходить, поэтому очень осторожно, так, чтобы никто не видел, перекидывал корм через ограду. Потом я усаживался под оливковым деревом, доставал из кармана книгу и читал час или около того, пока пони с жадностью пожирал куски яблок и моркови, а затем снова начинал мирно щипать траву. Интересно, что с ним стало в итоге? Полагаю, его продали. Почему мой отец так хотел, чтобы я был англичанином? Моя дорогая мама делала все, что могла, чтобы защитить меня, при этом она никоим образом не противоречила отцу. По крайней мере, пока не сдалась и не ушла в себя так глубоко, что никто, даже я, не смог добраться до нее.

Сэр Кристофер откинул голову на высокую спинку своего плетеного кресла и закрыл глаза.

— Инспектор, я должен поблагодарить вас.

О чем это он?

— Я должен поблагодарить вас, ведь по какой-то причине я вдруг понял, что могу поговорить с вами об этом саде и поделиться воспоминаниями, которые он вызывает. До сегодняшнего дня я избегал этого места. Моя мать перестала заниматься садом, а потом... К сожалению, ничего романтичного. Она умерла в клинике. От рака. Говорю на всякий случай, если вы вообразили, будто здесь произошло что-то драматичное.

— Нет, — честно ответил инспектор. Он никогда ничего не воображал.

— Вам, вероятно, сказали, что я болен и слишком горд, чтобы признать это.

— Что-то вроде этого.

— Вы человек, который все подмечает. Я склонен думать, что вы также все понимаете... Понимаете людей. Во всяком случае, на меня вы произвели именно такое впечатление, такое действие оказали на меня. Что я могу сказать? Я знаю, что проживу недолго, и, в отличие от тонущего человека, который в одно мгновение вспоминает всю свою жизнь, моя жизнь очень медленно проходит у меня перед глазами. Каждый день ко мне приходит адвокат, и каждый день я понимаю, что не могу составить последний вариант моего завещания. Завещание это не просто документальное описание собственности, завещание — это документальное описание человеческой жизни. Полагаю, вы женаты, у вас есть дети, семья?

— Да. Да, конечно.

— Значит, у вас уже есть определенные варианты завещания. Я же должен сам придумать его. У меня нет наследников. Благодарение Господу, в моей жизни есть несколько надежных людей, настоящих друзей на всю жизнь. Один из них — мой адвокат. Еще — мой дорогой Ренато, чей прекрасный вкус к живописи и скульптуре повлиял на меня, думаю, даже в большей степени, чем отцовский. И, конечно, Джереми Портеус, с которым вы уже знакомы. Он со мной с девятнадцати лет и всегда меня поддерживал.

— Вам повезло, — соврал инспектор, который не видел в этом ничего хорошего.

Брать секретарем девятнадцатилетнего мальчишку... Впрочем, личная жизнь этого человека касается лишь его самого.

— Да-да, мне повезло. Если бы мои картины оценили, как они того заслуживают, я бы ни о чем не сожалел. Конечно, это случается с очень многими художниками. В наши дни галереи — это всего-навсего дешевые коммерческие предприятия, организованные людьми, лишенными культурного багажа, эстетического вкуса. С другой стороны, моими работами восхищались некоторые очень значительные в культурном обществе люди, для которых этот дом был местом встреч. Ну ладно, я не должен обременять вас. Как я уже сказал, я хочу вас поблагодарить. Как раз сегодня я нашел в себе силы прийти в сад моей матери. Попытка забыть все обиды прошлого. Будто я знал, что по стечению обстоятельств эта незначительная кража сведет меня с человеком, с которым я смогу поговорить о саде, о его красоте вместо того, чтобы предаваться печальным воспоминаниям. Я должен осмыслить свою жизнь, должен изучить все ее стороны, как светлые, так и темные. Со всем примириться, все принять.

— Я понимаю. Часто это легче сделать с незнакомцем.

— С правильным незнакомцем.

Инспектор пробормотал в ответ несколько невнятных вежливых фраз, и, поскольку глаза его собеседника все еще были закрыты, он решил дать ему время прийти в себя и принялся читать список похищенных вещей. Серебряные щетки для волос и расчески, серебряная шкатулка для запонок, запонки и булавки для галстука. Инспектор остановился и огляделся вокруг. Интересно, каково быть владельцем всего этого? В списке рядом с каждой безделушкой была указана ее приблизительная стоимость. Цена пары серебряных щеток для волос с выгравированными на них буквами ДР превосходила его годовой доход. Инспектор не разделял романтической точки зрения, что за деньги счастье не купишь. За деньги можно купить спокойствие и безопасность, а сам инспектор заплатил бы за возможность жить с женой и подрастающими малышами в годы бесконечных мучений его матери после инсульта. Тех лет уж не вернешь. Ухаживая за его матерью, Тереза вынуждена была жить с ней в Сиракузах в разлуке с мужем и воспитывать сыновей самостоятельно. В этой жизни всем нужны деньги. Но не слишком много, иначе появляется целый ворох новых проблем: страх, что твоих детей похитят, страх, что валютная биржа обвалится, начнутся страшные семейные ссоры, окружающие перестанут тебе доверять. В любом случае болезней и смерти не избежать... Сэр Кристофер заснул? Он уже смотрел смерти в лицо, и его лучший друг был его адвокатом... Он заснул. Услышав издалека быстрые шаги капитана, инспектор с облегчением поднялся на ноги. Жара немного спала, но оплошности в разговоре с сэром Кристофером заставили инспектора нервничать, и он снял темные очки, чтобы вытереть лицо платком. Низкое солнце сразу же ударило ему в глаза, он принялся вытирать их, прежде чем снова надеть очки. Сэр Кристофер проснулся и встал из своего кресла.

— Надеюсь, я ничем вас не расстроил? Если так, прошу у вас прощения. — Он выглядел скорее озадаченным, чем обеспокоенным.

— Нет-нет. Это аллергия. Глаза слезятся от солнца. Сейчас подойдет капитан Маэстренжело. Вы должны меня извинить. Нет, пожалуйста, не провожайте. Не стоит...

Сэр Кристофер прошел с инспектором несколько шагов до пруда с лилиями. Инспектор повернулся, чтобы попрощаться с ним за руку, и со своей обычной неловкостью споткнулся о наклонную мраморную плиту, нижний край которой прятался в мелких белых цветах.

— Извините... Мне правда ужасно неудобно! — Плита у основания фонтана, где он стоял, напоминала надгробную. Этот сад был полон опасностей и ловушек.

— Вы ни в чем не виноваты. Боюсь, эти прелестные цветы совсем закрыли дорожку. «Меdio de fonte leporum...» ^[2 - Посреди источника прелестей... (лат.)]^ — такие верные слова.

— В середине источника... Да, — решился заметить инспектор, узнав в надписи пару слов, похожих на итальянские. Остальное было для него китайской грамотой.

— Ах да, я много раз слышал, что латынь лучше преподают в итальянских школах, чем в английских. Очевидно, вы были более прилежным учеником, чем я. Из-за болезни и всего остального я никогда не ходил в школу, но мой репетитор был англичанин и, приходится признать, лишенный всякого воображения. Я не справился ни с одним тестом по латыни, которые он мне давал. «Наmilcar Hannibalis pater, dux Carthaginiensis...» ^[3 - Гамилькар, отец Ганнибала, карфагенский вождь... (лат.)]^ Почему считается, что всех маленьких мальчиков интересует война? Хотя вы ведь сами военный. Прошу прощения.

Инспектор все еще смотрел под ноги:

— Здесь похоронена кошка? Для собаки могила слишком мала, а для канарейки слишком велика.

— Нет, мой дорогой инспектор, здесь нет могилы. О Джереми, ты все показал капитану? — Сэр Кристофер обернулся к Портеусу.

— Да, и он уже поговорил с Джорджо.

— Я хотел успокоить вас на этот счет, если возможно, — произнес подошедший капитан.

— А это возможно?

— Насколько я могу судить на данный момент, да. Я так понимаю, что вы платите ему достаточно много, и он ни в чем не нуждается. Джорджо производит впечатление очень преданного вам человека, и он отдает себе отчет в том, что может все потерять и ничего не получить, рискуя вызвать ваш гнев, из-за нескольких серебряных безделушек, которые ему неизбежно придется продать быстро и за гроши. Я верю ему.

Сэр Кристофер, который жадно ловил каждое слово, сказанное капитаном, будто от этого зависела его жизнь, глубоко вздохнул и протянул ему руку.

— Благодарю вас, капитан, от всего сердца благодарю. И этого прекрасного человека тоже. Мы еще увидимся? — Сэр Кристофер обратился к инспектору, глядя на него почти с мольбой.

Его успокоил Маэстренжело.

— Инспектор будет присутствовать во время снятия отпечатков пальцев и привезет вам на подпись копию протокола. Он также поговорит с остальными служащими.

— Надеюсь, и со мной тоже. Я получил сегодня огромное удовольствие от нашей беседы.

Видно было, что его слова абсолютно искренни, даже несмотря на то, что он, будто тотчас забыв об их существовании, повернулся и отошел, чтобы снова опуститься в свое плетеное кресло.

Ему немного осталось, подумал инспектор, узнавая эту усталую отстраненность. Он готов уйти, но не может написать свой сценарий, как он его называет, не может найти выход.

Они ехали вниз по виале деи Колли. Деревья, словно освещенные снизу светом рампы, казались розовыми и золотыми.

— Чудесный закат... — произнес капитан.

— Вас удовлетворила беседа с тем парнем? — спросил инспектор. — Или вы просто хотели успокоить сэра Кристофера?

— Я удовлетворен не полностью, ну а что касается этого парня, Джорджо, как они его называют, его настоящее имя Дьёрдь Лиси, нелегальный иммигрант, албанец из Косова, но они сумели легализовать его. Он учился на медицинском факультете. Тихий сообразительный парень и очень благодарен за то, что он здесь. Кстати, этой кражей займетесь именно вы... Но я не удовлетворен, поскольку сюда меня привело желание побывать в доме человека, которому принадлежит, действительно принадлежит работа Леонардо.

— Принадлежит ему? И вы ее видели?

— Нет, не видел и не видел ничего из коллекции, кроме одного или двух современных и не очень-то интересных портретов. Мне лишь показали спальню хозяина, опрос служащих проходил на кухне. Тем не менее я был в доме, где находится эта работа, к тому же вилла с ее садом, одна из самых известных во Флоренции. На прошлое Рождество мой банк подарил мне книгу о ней. Там имеется пять или шесть цветных фотографий виллы, и, поскольку публике доступ туда закрыт, я решил воспользоваться этой возможностью. Надеюсь, я не помешал вашей работе, но, во всяком случае, дело это не серьезное.

— Хм, — недоверчиво ухмыльнулся инспектор.

— Вы думаете, здесь кроется нечто более существенное, чем кажется на первый взгляд? — Капитан пристально посмотрел на него. Он придерживался мнения: чем инспектор молчаливей, тем большего внимания он заслуживает. Инспектор этого не понимал. Если он молчал, значит, ему нечего было сказать. Под насмешливым взглядом капитана инспектор лишь смущался и еще больше замыкался в себе. Сейчас он только произнес:

— Нет-нет...

Капитан был хорошим человеком, серьезным и образованным. Он слишком многого ожидал от такого старого служаки, каким был инспектор.

— Нет-нет.

Подъезжая к городу, они вернулись к другим темам: заявление Дори, Лек, кузен Илира Пиктри и его «строительная фирма», прибыльное дело в квартире на виа деи Серральи, которое расследовал капитан, состояние беременной девушки с множественными переломами.

— В суде дело будет рассматриваться в сентябре.

— К тому времени вы уже всех возьмете? Хотя наверняка эта девочка не в состоянии давать показания. На днях Лоренцини сказал, что она все еще в больнице.

— Да, но в дело вовлечена еще одна девушка. Ей они тоже угрожали, но, по-видимому, хотели только попугать. У них это получилось. Она позвонила в полицию. Предположительно, девушки приехали сюда вместе, обеим по семнадцать лет.

Обычно люди стараются не думать о неприятных вещах. Гонят от себя тягостное чувство, которое вызывает гибель таких вот албанских девчонок. Они наверняка знали, зачем их сюда везут и с какими опасностями им придется столкнуться. В конце концов, в Албании все смотрят итальянское телевидение, новости. Самое плохое то, что люди, особенно молодежь, еще не набравшаяся жизненного опыта, думают, что уж они-то сумеют выбраться из безысходной нищеты. Они также уверены, что смогут заработать немного денег, и тогда у них начнется лучшая жизнь. Они ошибаются и в одном и в другом случае. Большие деньги достаются сутенерам, а девушки не могут просто так выйти из дела. Они ступают на дорогу, с которой нельзя свернуть. К тому же семнадцатилетняя девочка не знает ни своих возможностей, ни того, что от нее могут потребовать. Одна из них оказалась в больнице с сильнейшими кровоподтеками и множественными переломами после того, как ее стошнило на первого же клиента в его совершенно новой машине. В наказание сутенер и два его приятеля заставили ее обслужить их так же, как требовал клиент, и жестоко избили, когда ее стошнило и на них.

— По крайней мере будем надеяться, что случившееся с беременной девушкой спасет ее подругу.

— Вы оптимист, — сказал капитан. — Я буду рад, если она все-таки решится дать показания.

— Она в безопасном месте?

— О да. В монастыре.

Они были на виа Маджо, когда инспектор вспомнил:

— Высадите меня здесь, ладно? Я хочу пройти напрямик через Сдруччоло-де-Питти. Мне нужно там зайти кое к кому.

Некоторые вещи мы не можем себе объяснить, даже если внутренний голос предупреждает нас об опасности. Стоя на виа Маджо на изнуряющей жаре с ревущими за спиной машинами, инспектор взглянул вверх на узкую полоску палаццо Питти, его бледные стены розовели на закате. У инспектора свело живот от пронзившей его мысли: «Нужно вызвать пожарную бригаду». Мысль исчезла. Он не отреагировал на нее, тем более не претворил в жизнь. Инспектор буквально заставил себя пойти туда. Он разрывался между непреодолимым желанием поторопиться и стремлением не двигаться вообще. Он шел размеренным шагом, лицо, полускрытое темными очками, ничего не выражало. Ему казалось, будто он идет сквозь ватное облако, которое мешает ему слышать шум и видеть суетливых людей впереди. Тем не менее он знал, что там были и шум, и суматоха. Со склона прямо на него ехал, разинув рот от удивления, малыш на трехколесном велосипеде. За ним бежала его мать, высоко подняв руки. Притормозил парень на скутере, синее облако пыли почти скрыло его. Еще одна мысль возникла в голове: «Не надо винить себя». Инспектор не знал номера дома, но толпа собравшихся у антикварной лавки зевак с левой стороны подсказала ему, куда идти. Только когда одна из женщин из толпы оглянулась и затем дотронулась до мужчины, стоявшего рядом с ней, и указала на инспектора, ватное облако рассеялось. Скутер с ревом умчался прочь, раздался крик матери малыша, инспектор остановил трехколесный велосипед, когда тот оказался у его ног.

— О, спасибо, инспектор! Большое спасибо. Ах ты, маленький проказник! Ну подожди, придем мы домой!

Когда он дошел до дома номер четыре, женщина, указавшая на него, сказала:

— Мы позвонили в службу спасения, мы думали, приедет машина.

— Вы правильно сделали. Они скоро будут здесь.

— Инспектор Гварначча, вы не помните меня? Линда Росси.

— Да. Да, я помню. — Инспектор не помнил ее, но догадался, кто она. — Так вы живете этажом выше синьоры Хирш, правильно?

— На последнем этаже. Надеюсь, я поступила правильно, просто я переживаю. Вы понимаете, она...

— Пойдемте со мной.

Лестничная клетка небольшая, но темная. Инспектор снял солнечные очки, теперь он мог хотя бы различить желтый отблеск электрической лампочки в маленьком фонаре и больше ничего. Дверь на третьем этаже гофрированная, с блестящей медной арматурой. Зловоние от разложения было невыносимым, и женщину за спиной у инспектора затошнило.

— Простите, я не могу...

— Идите к себе.

Она побежала вверх по лестнице, едва сдерживая приступы рвоты.

Инспектор внимательно осмотрел дверь. На ней не было даже царапины, насколько он смог увидеть. В квартиру, видимо, проникли через окно, чтобы потом открыть дверь изнутри, значит, они воспользовались приставной лестницей. Остальное проверят эксперты. Из-под двери медленно сочился ручеек зловонной жидкости. Инспектор вызвал пожарную бригаду.




Глава четвертая




Она лежала на спине, голова возле двери, одна нога вытянута в направлении короткого, выложенного кафелем коридора, другая нелепо загнута под туловищем. Левая рука откинута в сторону, правая прижата к груди. Подбородок вздернут вверх, будто она пыталась увидеть, кто входит в дверь у нее за спиной. Лицо сосредоточенное, словно на нем темная, слегка подрагивающая переливающаяся маска. Закрытые веки едва заметно дрожали. Когда инспектор, насколько было возможно, открыл дверь рукой в перчатке и шагнул в квартиру, над телом, сердито жужжа, взвился рой мух. Прежде чем они сели обратно, он успел заметить искривленные в гримасе синие губы и резаную рану на горле, кишащую личинками. В мертвом теле уже зародилась новая жизнь.

Инспектор перешагнул через вытянутую руку, стараясь не наступить на загустевшую липкую кровь, которая растеклась до подола юбки и, собравшись там, тонким ручейком медленно сочилась на лестничную площадку. Лужа крови была огромной. На полу возле открытой кухонной двери лежал нож для резки мяса.

В течение нескольких минут тишины перед появлением пожарных, полицейских, прокурора, экспертов, фотографа инспектор мысленно перебирал другие картины: синьора Хирш входит в квартиру так же, как только что вошел он, и смотрит на пол. «Нож. Нет, не нож для резки хлеба, а кухонный нож!» Синьора Хирш сидит напротив него в его кабинете. Когда он спросил о запахе, ее охватил ужас. Почувствовала ли она этот запах снова, когда открыла дверь в последний раз? Сейчас в квартире ощущался лишь запах ее мертвого тела.

Он закрыл рот чистым сложенным носовым платком, вспоминая ее умоляющий взгляд, когда она говорила ему, что у нее была депрессия, но она не сумасшедшая. В свое время ему приходилось иметь дело с сумасшедшими людьми. В тот год, когда официально закрыли психиатрические больницы, людей, живших там десятилетиями, выгнали на милость родственников или всего окружающего мира. Он прекрасно знал, что среди них были люди, способные придумать план, похожий на этот, и разрезать себе горло ради того, чтобы убедить окружающих в своей правдивости. Они нуждались в помощи, а жалость им не поможет. Инспектор не питал иллюзий. Он жалел, что не пришел к ней раньше, но только потому, что это дало бы ей несколько минут человеческого тепла, а не потому, что его визит мог хоть как-то повлиять на обстоятельства, приведшие ее к концу.

— Добрый вечер, инспектор. Вы позволите?.. — Фотограф, стоя в дверном проеме, начал делать снимки общего плана, и инспектор поспешил отойти, чтобы не попасть в кадр.

Кухня была небольшой. Очень чистая, с несколько старомодной мебелью. Ножи, кроме одного, стояли в деревянной подставке возле сушилки. Гостиная тоже старомодная. Конечно, синьора Хирш была не молода, но все же... Причина скоро стала ясна. В квартире было две спальни, и она спала в той, что поменьше. На прикроватном столике книга и салфетки. В хозяйской спальне никто не жил. На кровати без белья лежало золотистое сатиновое покрывало. Значит, это квартира ее родителей. Она упоминала свою мать, смерть матери. Депрессия. «Я не параноик». Возможно, стоит выяснить обстоятельства смерти ее матери.

— Вы закончили? Тогда переверните ее.

На лестнице послышался громкий топот.

— Упакуйте нож.

— Не пускайте пока журналистов! Я сказал, не пускайте...

Драгоценные минуты тишины истекли. Отзвук голоса синьоры Хирш постепенно затих. Время, будто приостановленное с того момента, когда убийца закрыл за собой дверь, снова пошло. Квартира превратилась в место преступления, а женщина в труп. Блеснула вспышка фотоаппарата — положение тела относительно двери. Вторая вспышка — тело крупным планом. Снова вспышка — разрез на горле и растекшееся пятно крови. Вспышка — разрез крупным планом. Вспышка — признаки разложения, отверстия в теле, слизистые оболочки.

— Ректальная температура... — послышался голос эксперта. — Смерть наступила как минимум сорок восемь часов назад, хотя при такой жаре, может быть, больше...

На лестничной площадке появился прокурор, невысокий, хорошо одетый человек. На вид ему было около пятидесяти. Инспектор бросил взгляд на полосатую рубашку с короткими рукавами, светлые льняные брюки, начищенные туфли и пиджак, накинутый на плечи, прикидывая про себя стоимость всего этого. Прокурор держал в руках дорогой, но сильно поношенный кожаный портфель, в углу рта зажата тонкая незажженная сигара. Инспектор никогда раньше не видел этого человека, и это заставляло его нервничать. Он наблюдал за ним, пока тот разговаривал с врачом. Затем их глаза встретились.

— А, инспектор... Гварначча, правильно? Как вы здесь очутились?

Как ни странно, приободрила инспектора эта тонкая сигара. Ему вспомнился прокурор Фусарри, странный, беспорядочный, но зато совершенно неформальный.

Инспектор, имеющий склонность считать, что он только мешает расследованию важных преступлений, вкратце объяснил положение дел, торопясь вернуться в свой крохотный кабинет к украденным скутерам и пропавшим кошкам.

— Прекрасно. Нет причины отказываться вам от этого дела. К тому же это ваш участок и наверняка вы знаете ее соседей, полезных свидетелей и так далее. Приступайте, инспектор.

Инспектор со вздохом стал подниматься на последний этаж. Он не имел ничего против расследования этого дела, но у него было чувство, что за уверенностью прокурора в его компетентности стояло нечто большее, чем впечатление от трехминутного знакомства. Звонок о несчастном случае поступил на Борго-Оньиссанти, и инспектор решил, что здесь не обошлось без капитана Маэстренжело. Он догадался об этом после замечания о том, что он знаком с соседями. Капитан был прав. Итак, соседи...

— Думаю, мне не стоит удивляться. Вы имеете дело со многими людьми. Так или иначе, мы никогда не забудем вашей помощи, — сказала Линда Росси.

— Как давно вы здесь живете? — поинтересовался инспектор.

— Чуть больше двух лет. Дела у моего мужа идут очень хорошо. Вы помните, он архитектор... хотя нет, конечно, почему вы должны...

— Теперь я припоминаю. Тогда он был еще студентом. — Инспектор вспомнил крохотную квартирку, большую часть которой занимал чертежный стол мужа.

— Это ваша квартира?

— Да... Или, по крайней мере, будет нашей, когда мы выплатим за нее кредит.

— Рад это слышать. — Он вспомнил теперь, что тогда были какие-то проблемы с выселением, а это, в свою очередь, напомнило ему об анонимной открытке синьоры Хирш. — Вы случайно не знаете, кому принадлежала квартира, где жила синьора Хирш?

— К сожалению, не знаю. Она была очень приятной и доброй, но немного...

— Замкнутой?

— Да, именно так. Замкнутой. Не из тех, кто останавливается посплетничать на лестнице. Моя дочь, Лиза, говорила, что синьора о многом ей рассказывает, может быть, ей гораздо легче было общаться с ребенком.

— Ах да. Я помню, синьора Хирш упоминала о том, что вы работаете, и иногда ваша девочка ненадолго остается у нее.

— Лизе двенадцать лет, но нам не нравится, когда она остается одна в доме. Синьора Хирш всегда относилась к этому как к дружеским визитам. Она не хотела, чтобы мы ей платили. Однажды она сказала, что с тех пор, как не стало ее матери, ей не хватает кого-то, о ком бы она могла заботиться. Инспектор, скажите мне правду. Она умерла, да?

— Да, она умерла.

— Я так и знала. Я так и сказала синьору Ринальди, но он не стал меня слушать — типичное поведение для таких мужчин, когда женщина пытается им что-либо объяснить. Он сказал, что я преувеличиваю, хотя на его лестничной площадке запах был достаточно сильный. У него свой магазинчик на первом этаже, а живет он на втором. Как будто такая уважаемая, приличная женщина, как синьора Хирш, могла уехать и оставить мешок с мусором за дверью — такая у него была версия. Но он смотрел на синьору Хирш свысока. Мне кажется, они были не в ладах. Мешок с мусором, как же! О, я знаю, некоторые так поступают, но она никогда бы так не сделала... Во всяком случае, она не собиралась никуда уезжать. Она бы меня предупредила. Я рассчитываю на нее по пятницам, вы же понимаете, она остается с Лизой. Я работаю внештатным редактором в издательстве, поэтому я беру работу домой, но время от времени мне приходится выезжать в офис. Как сегодня днем, например. Я пошла, позвонила ей в дверь и увидела... О... — Она прикрыла рукой нос и рот, словно ее все еще преследовал этот невыносимый запах. — Вы знаете, у нее были какие-то неприятности. Я посоветовала ей пойти к вам, но я не знаю, ходила она или нет.

— Да, она приходила, но не могу сказать, что я понял, в чем дело. Когда вы видели ее последний раз?

— В прошлое воскресенье.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Мы ездили за город на пикник в дом наших друзей. Они строят коттедж. Он почти готов, но они работают там только по воскресеньям. Мой муж им немного помогает, и мы иногда устраиваем там воскресные пикники. Мы вернулись где-то после семи и на лестнице встретили синьору Хирш.

— Она сказала, где она была?

— Да, у своего брата. Она время от времени днем заходила к нему на часок-другой. В последнее время, пожалуй, чаще, чем раньше.

— Она говорила, как его зовут?

— Нет, такого не припомню, нет.

— А сюда он приходил?

— Вряд ли, я никогда его не видела. Но я хотела вам рассказать вот что: как только мы зашли в квартиру и закрыли дверь, раздался телефонный звонок. Это была синьора Хирш, напуганная до смерти, сказала, что кто-то побывал в ее квартире. Это было уже не в первый раз. Муж спустился к ней, но долго не возвращался, и я пошла за ним. Она была в ужасном состоянии. Я спросила, есть ли у нее какое-нибудь успокоительное. Я всегда отмечала, как медленно она поднимается по лестнице, и думала, что она... В общем, она приняла какие-то таблетки, но в постель не легла. Сказала, ей лучше остаться в гостиной на софе, посмотреть телевизор. Я посоветовала ей как можно быстрее пойти к вам, и она обещала, что сходит. Больше я ее не видела.

— А в последнее время вы не встречали посторонних на лестнице?

— Нет. Сейчас квартира прямо под нами пустует, и в здании очень мало движения. Только синьор Ринальди вечно перетаскивает свою мебель из магазина в квартиру этажом выше и обратно. Он, бывает, хранит вещи у себя дома потому, что внизу не хватает места. Нет, я правда никогда не замечала посторонних на лестнице или на площадке третьего этажа.

Инспектор взглянул на часы:

— Полагаю, в этот час я найду этого Ринальди в магазине.

— Нет, не сегодня. Когда я его видела, и мы решали, нужно ли вызывать карабинеров, он как раз собирался уходить. Понимаете, он работает один, поэтому, когда он уезжает за покупками или на ярмарку антиквариата, ему приходится закрывать магазин, кроме тех редких случаев, когда он находит кого-нибудь, кто заменил бы его. Так что сегодня там никого нет.

— Значит, мне придется прийти еще раз. А теперь расскажите мне о том времени, когда мать синьоры Хирш была жива. К ним тогда приходили гости?

— О, это было задолго до того, как мы сюда въехали. Мы живем здесь лишь пару лет. Похоже, раньше эта квартира, как и та, что этажом ниже, сдавалась на короткие сроки, в основном иностранцам, которые здесь учатся и тому подобное. Я это знаю потому, что синьора Хирш сама говорила, как она рада, что мы поселились в этой квартире, и теперь у нее постоянные соседи, своего рода компания. Что... Полагаю, я не должна вас спрашивать об этом, но... Я имею в виду, была ли я права, когда говорила, что с ней что-то не так? У нее было больное сердце?

— Мне особо нечего вам рассказать. Проведут вскрытие и результаты опубликуют в газетах, поэтому лучше вам узнать это сейчас: похоже, что на нее напали.

— Напали? То есть вы считаете, что кто-то действительно залез к ней в квартиру? Ее убили?

— Мы пока еще точно не знаем, что произошло.

— Но это опасно? Я имею в виду — для Лизы? Простите... Это от потрясения, до меня только сейчас дошло... — У нее тряслись руки, и она пыталась скрыть свое волнение, делая вид, что прибирается в гостиной, где и без того был идеальный порядок. — Может, вы хотите присесть?.. Мне нужно сесть. Как-то странно себя чувствую. Извините.

Она опустилась в кресло, инспектор подошел сзади и положил ей на плечо свою большую теплую руку.

— Ваш муж скоро придет?

— Он никогда не возвращается раньше девяти.

— Позвоните ему и скажите, чтобы он приехал поскорее. Ваша дочка дома?

— Она у себя в комнате делает уроки.

— Ну, а вы займитесь своими обычными делами.

— Мне надо приготовить ужин.

— Вот и приготовьте. Вам нечего бояться. В квартире на третьем этаже полно народу, и я там, конечно, буду, пока ваш муж не вернется домой. Позже я поднимусь посмотреть, все ли у вас в порядке.

— Спасибо.

Когда он вышел из квартиры, снизу раздался голос:

— Инспектор? Это вы, инспектор? Вы должны на это посмотреть!

Он поспешил вниз, держа фуражку в руке. Люди в квартире Хирш толпились у шкафа, встроенного в стену слева от двери. Когда шкаф открыли, оттуда вывалилась швабра с красной ручкой. В шкафу была перекладина для вешалок, но почти все висевшие там плащи и пальто упали на пол. То, что раньше занимало большую часть пространства за перекладиной, было выломано из стены, обломки штукатурки и пыль обрушились на груду валявшихся вещей.

— Все становится совершенно ясно, — отметил прокурор, указывая своей сигарой на зияющую дыру. — Глядя на шкаф, могу сказать, что там был сейф. Наверняка они угрожали ей в надежде узнать код, но она не сдалась. — Он огляделся вокруг. — Не подумал бы, что она обладала чем-то, что могло стоить ей жизни. Конечно, вы, инспектор, больше знаете о погибшей.

— Да, не очень...

— Здесь все еще снимают отпечатки пальцев. Давайте выйдем на лестницу. Там они уже закончили. — Когда они вышли на площадку, он понизил голос. — Как бы я хотел закурить! По крайней мере запах стал бы лучше. Ладно, расскажите мне все.

Инспектор рассказал все, в том числе историю про нож, открытку и запах сигар. Вытащив свою сигару, прокурор посмотрел на нее с улыбкой и быстро сунул обратно в рот.

— О сейфе ничего не сказала?

— Нет, быть может, соседи сверху могли бы что-то рассказать об этом. Это не займет много времени.

— Я пойду с вами.

— Думаю, не стоит... Это ребенок, понимаете, он может испугаться такого важного человека, как вы.

Если у прокурора и были сомнения в том, что Гварначча имел в виду на самом деле, тот скорее предпочел бы думать о себе как о важной персоне, чем признать, что он не умеет общаться с детьми, — в этом инспектор был уверен. В квартиру этажом выше прокурор отпустил его одного. По-видимому, синьора Росси успокоилась, поскольку из кухни доносились вкусные запахи.

Лиза Росси сидела за столом с учебником в руках. Выглядела она и вела себя скорее как пятнадцатилетняя, чем двенадцатилетняя девочка. Инспектор отметил про себя, что он стареет. Стройная, с красивой фигурой, и только лишь юношеские прыщи, покрытые густым слоем тонального крема, говорили о ее незрелости. Стены крохотной комнатки были сплошь оклеены плакатами, с которых пристально смотрели поп-звезды. На односпальной кровати в ряд сидели мягкие игрушки.

— Она немного странная, но она мне нравится, — произнесла девочка.

— Почему ты считаешь, что она странная? Твоя мама сказала тебе, что она умерла?

— Сказала, но я забыла на минуту... То есть она мне нравилась... Я должна это делать?

— Что делать?

— Говорить о ней, будто ее больше нет. Непохоже, что ее больше нет. Раньше я никого не знала, кто бы умер.

— Все в порядке. Если не хочешь, не говори так. Пока ты будешь ее помнить, она будет жива, в некотором смысле.

— Мама сказала, на нее напали грабители. Она очень расстроилась.

— А ты? Ты расстроилась?

— Нет. Просто все это... странно.

— Странно, как и синьора Хирш? Расскажи мне, почему ты считала ее странной.

— Ну, я не знаю... Будто она была очень старая, как моя бабушка. Она никогда не рассказывает о сегодняшнем дне, всегда о том, что произошло много лет назад, и о людях, о которых я никогда не слышала. Я не против, только она ведь не такая старая, правда?.. То есть была не такой... Она не выглядит старой, не носит старушечью одежду и все такое.

У него у самого была такая же мысль, верно? Так что, возможно, здесь дело не только в мебели ее матери.

— Лиза, можно я на минуту присяду на твою кровать?

В комнате помещались только ее кровать, стол и стул. Инспектору не хотелось угрожающе возвышаться над девочкой.

— Можно, — ответила она.

— Я должен спросить у тебя кое-что важное. В квартире синьоры Хирш в коридоре есть встроенный шкаф, и мне надо знать, заглядывала ли ты когда-нибудь туда.

Девочка колебалась в нерешительности, накручивая на палец прядь длинных, густых волос.

— Если человек умер, надо хранить его секрет?

— Ну, как сказать...

— Ну, и как же я узнаю, можно ли мне вам об этом рассказывать?

— Не волнуйся. Мне ты можешь рассказать, потому что, если это такой секрет, который надо хранить всю жизнь, я скажу тебе, и мы с тобой никому больше его не откроем. Если ты откроешь секрет мне, это не считается, ведь я работаю в полиции.

Теперь она выглядела как маленькая двенадцатилетняя девочка, осмелившаяся заглянуть в мир взрослых, а потом отступившая назад.

— Там был сейф. Она этого не говорила, но я его видела. Она доставала оттуда некоторые вещи и показывала мне.

— Какие вещи? Ценные? Это были драгоценности, что-то типа этого?

Лиза пожала плечами:

— Старые вещи. Подсвечники, какие-то старые книги и одежда, старье всякое. Может быть, это вещи ее бабушки. Она никогда не видела своих бабушку и дедушку, но постоянно о них говорила, как старики это делают.

— А ее брат? Она рассказывала о нем?

— Нет. Только о дедушке с бабушкой и иногда о маме с папой. В сейфе был портрет ее мамы с папой и еще изображение цветов. Она говорила, что эти картинки — это ее секрет. Вам не кажется это странным?

— Как сказать. Эти картинки нарисованные? Может, они ценные.

— Это просто старые черно-белые фотографии. Ну, так это настоящий секрет или нет?

Инспектор задумался. С детьми он всегда старался быть честным.

— Я не совсем уверен. Обещаю, когда это выясню, я тебе скажу. А пока ты этот секрет никому не раскрывай.

— Даже маме с папой не говорить?

— Даже им не говори. Ты ведь хранила его до сих пор, да?

— Да...

— Тебе не надо никого обманывать. Если они спросят, можешь им сказать, я велел спрашивать у меня. Лиза, ты мне здорово помогла, я тебе очень благодарен.

Он видел, что ей приятно, и почувствовал, что может на нее положиться. Спускаясь по лестнице, он услышал голоса журналистов.

— Правда ли, что ей перерезали горло?

— Судя по запаху, лежит здесь уже несколько дней.

— В такую жару...

— Входная дверь только одна?

— Квартиру обчистили?

— Всего один вопрос об этом шкафе — там был сейф?..

— Джентльмены, прошу вас. — Прокурор полностью контролировал ситуацию, был совершенно невозмутим и говорил спокойным голосом:.— Мы пытаемся перенести тело. Если вы дадите мне закончить свое дело, я сделаю официальное заявление. Ступайте вниз. А, инспектор... — Прокурор обернулся к подошедшему инспектору: — Распорядитесь, чтобы карабинеры очистили лестницу и подъезд. И не пропускайте наверх телекамеры. Они смогут снять тело во время погрузки в машину, и довольно с них.

История о сейфе попадет в газеты, и вряд ли найдется хоть один журналист с полным отсутствием воображения, который сочинит такую скучную статью о старой одежде и нескольких фотографиях.

Примерно через двадцать минут прокурор появился на улице и сообщил прессе предположительные время и дату смерти, установленные инспектором, который до этого побывал в соседнем, стоящем вплотную к этому, доме. Жители третьего этажа негодовали по поводу шума и ударов в стену:

— Помимо всего прочего, в тот вечер у нас был званый обед. К тому же где это видано, чтобы строители работали до такого часа? Во всяком случае, это было в полдевятого, плюс-минус пара минут. Более того, мы вообще думали, они пробьют стену насквозь. С этими старыми домами такое случается. А правда, что они перерезали ей горло? Я всегда говорил, там что-то нечисто... Конечно, она ведь была иностранкой, так? У нее не было акцента, но ее имя...

К прокурору присоединился патологоанатом и сделал перед журналистами неосторожное, по мнению инспектора, заявление, в котором, не указывая причину смерти как таковой, подтвердил наличие раны на горле и значительную потерю крови, что дало всем журналистам повод настрочить: «Женщине перерезали горло!»

Затем посыпались вопросы. В сейфе хранились похищенные драгоценности, которые она никогда не решалась носить? Правда ли, что она регулярно посещала таинственного незнакомца, который никогда к ней не приходил? Может быть, этот человек находится в тюрьме, и это объясняет, почему она не хотела никому о нем рассказывать? Ответов они не получили. В завтрашних газетах они напечатают свои же вопросы и совершенно невероятные ответы, которые придумают сами, чтобы напичкать статьи пустыми словами, закончив обычной фразой: «В настоящее время следователи не сообщают никакой дополнительной информации».

«Ну ладно, — подумал инспектор, в философском расположении духа взбираясь по склону к левому крылу дворца Питти, где находился его кабинет, — наверное, они просто выполняют свою работу». Проходя под каменной аркой, освещенной высоким фонарем, он надеялся, что у его жены настрой сейчас тоже философский. Он снова опоздал на ужин, очень опоздал и не позвонил.

«Война с футбольными хулиганами: сорок пять флорентийских футбольных фанатов будут лишены права посещать стадион до конца года...»

«Прямой эфир мэра города: планируется начать работы в комнате Климента VII ^[4 - Климент VII — Папа Римский с 19 ноября 1523 по 25 сентября 1534 г.]^ в Палаццо-Веккьо, где со следующего октября раз в месяц мэр города будет общаться с жителями по сети Интернет посредством их персональных компьютеров...»

«В своей собственной квартире от потери крови скончалась женщина после того как грабители перерезали ей горло. Предположительно, смерть наступила четыре дня назад...»

«Добрый вечер! Таково краткое содержание нашего третьего выпуска региональных новостей. Теперь подробнее о событиях, произошедших на стадионе...»

— Салва! Иди скорее сюда, сейчас будут рассказывать о твоем деле! — крикнула Тереза.

Через минуту появился инспектор, завернувшийся в банный халат, он встал возле софы, вытирая голову большим полотенцем. К моменту его возвращения ужин был безнадежно испорчен, поэтому все, что он получил, — это душ.

— Ты что, не хочешь сесть и посмотреть?

— Там не на что особо смотреть, — ответил инспектор.

— Погляди! Видишь, теперь у нас есть компьютер, и мы сможем связаться с мэром.

— У нас с тобой нет компьютера, компьютер есть у мальчиков, и, пока мэр не захочет играть с ними в компьютерные игры, не думаю, что они станут с ним разговаривать.

— Это ее погрузили в машину «скорой помощи»?

— Да.

— Я читала о грабителях, которые отравляют газом стариков, а потом обворовывают их, но чтобы горло перерезали... Почему они все время говорят «они» ? Откуда они могут знать, что это был не один человек?

— Одному человеку было бы не под силу тащить сейф такого размера...

— Смотри скорей! Разве это не ты стоишь возле машины «скорой помощи»? А, нет, это не ты.

— Пойдем спать.

Первые сорок восемь часов после убийства обычно бывают решающими. По истечении этого срока свидетели уже путают время и число, уже подготовлены алиби и пересечены границы. Все конфликты улажены, телефонные звонки сделаны, испачканная одежда уничтожена. И того, кто в эти горячие два дня вдруг захочет сыграть главную роль, давая важные показания, нужно сразу брать в оборот, не оставляя времени на раздумья о том, стоит ли быть вовлеченным в расследование. Так что, видит бог, капитану не стоило ждать, что инспектор потащится на виллу Л\'Уливето, чтобы терять понапрасну время ради нескольких безделушек.

— Подождите минуту. Не вешайте трубку. У меня сейчас прокурор на второй линии, — сказал капитан Маэстренжело.

Инспектор ждал. Конечно, у него не было подозреваемого, даже тени его, но сегодня утром он хотел просмотреть бумаги покойной и как можно быстрее найти ее брата и ее адвоката. Он вдруг понял, что до сих пор еще никому не рассказал об эпизоде с похищением сумочки, который позволяет предположить, что у незнакомца могли быть ключи от ее квартиры, а не она сама открыла дверь убийце.

— Инспектор?

— Да. Я должен вам рассказать, когда погибшая пришла ко мне, она сообщила о том, что ее сумку...

— Это ваше дело. Расскажите об этом прокурору. Он будет в квартире Хирш через пятнадцать минут и хочет, чтобы вы проверили два магазина на первом этаже, а потом пришли к нему. А я бы не хотел, чтобы вы отказывались от визита к сэру Кристоферу, просто повремените с этим. Я извинюсь за вас и сегодня с утра сниму отпечатки пальцев. Я бы отправил туда кого-нибудь еще, но вы знаете, вряд ли кто с этим справится, и я бы не хотел никаких последствий... Гварначча?

— Да-да, я сделаю, как вы говорите, конечно.

— Что-то не так?

— Нет... Все хорошо. Чем быстрее мы продвинемся в деле Хирш, тем быстрее раскроем его. Она вела такой уединенный образ жизни, что...

Инспектор удивился сам себе. Он не был детективом. Что он о себе возомнил, когда заявлял, что сможет распутать дело, о котором ничего еще не знает? Капитан, должно быть, удивился, что на него нашло? Инспектор настолько смутился, что перестал себя контролировать и ляпнул первое, что пришло в голову, только лишь бы сменить тему разговора:

— Вы так и не сказали мне... Насчет сэра Кристофера. Мы должны просто произвести хорошее впечатление на важного иностранца? Прошу прощения за вопрос, я интересуюсь потому, что в этом случае мне просто нужно нанести как можно более короткий визит вежливости. Вы понимаете, что я имею в виду. Честно говоря, поскольку они не надеются вернуть похищенное и попросили нас не беспокоить прислугу, я не понимаю, зачем они вообще нас вызвали. Должно быть, эти люди думают, что нам нечем больше заняться.

— Наверняка они так и думают, если они вообще об этом думают, в чем я лично сомневаюсь. Я буду откровенен с вами, Гварначча. Конечно, изначально это был вопрос вежливости, и я уже рассказал вам, почему я туда поехал. Навестите его, как он вас просил, из той же вежливости, пусть и ненадолго, если не из уважения к форме, которую мы носим, то из уважения к его болезни и возрасту. Вы всегда были терпеливее со стариками и одинокими людьми, чем кто-либо из известных мне людей.

«И этот прекрасный человек тоже...»

— Да. Хотя он не такой уж и старый.

— Нет, по сегодняшним стандартам нет... И все его окружение повторяет, что он болен, но при хорошем уходе он сможет продержаться еще много лет.

— Нет.

— Нет? Он вам что-то говорил о своей болезни? Несмотря на то что стыдится этого?

— Нет. Он сказал мне немного, но он совсем не стыдится этого. Нет-нет... Он умирает и знает это.

— Он так сказал?

— Нет. Нет-нет-нет! — Инспектор хотел, чтобы его оставили в покое. Хотел заняться убийством Хирш, произошедшем на Сдруччоло-де-Питти, где живут Росси и владельцы окрестных магазинов, которых инспектору придется опрашивать в качестве свидетелей. Быть может, у него не получится распутать это дело, ведь пока еще нет ни единой зацепки, но он знал, в каком направлении надо двигаться, знал, что ему делать. Почему бы капитану не послать на виллу какого-нибудь сообразительного молодого офицера из хорошей семьи, одного из тех, кто окончил военную академию, который выпил бы чай с англичанином и не споткнулся бы в цветнике.

«И этот прекрасный человек тоже. Мы еще увидимся?» — Печальный, почти умоляющий взгляд сэра Кристофера перед тем, как он ушел.

«Что люди от меня хотят, чего ждут?» — недоумевал инспектор.

«Вы правда зайдете ко мне, как обещали?» — Испуганные глаза синьоры Хирш. Сейчас он хотел сосредоточиться на ее деле, правда, немного опоздал. Он забыл о ней на несколько дней.

«И этот прекрасный человек тоже...» Сэр Кристофер умрет. Все мы должны пройти по этой дороге одни. Чем я могу помочь?

— Гварначча?

— Я поеду туда, как только прокурор меня отпустит.

Он встал, надел пиджак и кобуру, снял фуражку с крючка, попрощался с Лоренцини и отправился вниз по узкой лестнице, заранее нащупывая в кармане солнечные очки. Небо было почти бесцветным, инспектора ослепил яркий солнечный свет, от которого сразу начали слезиться глаза. Он укрылся в тени высокой стены внешнего двора палаццо. Не помогло. Жара стояла невыносимая, дышать было нечем. В подобные дни шины машин иногда шуршат так, будто катятся по мокрому асфальту, хотя дождя нет и в помине. Лишь иногда за пару минут падало несколько крупных капель, которые тотчас превращались в пар, создавая эффект турецкой бани. Инспектор шел размеренным шагом. Он не хотел, чтобы рубашка прилипла к спине. Он не хотел получить тепловой удар, когда в голове все путается и невозможно контролировать собственные действия. Если в июле вы утрачиваете контроль над собой, шансы обрести его вновь появляются лишь после вечернего душа. И подумайте, люди платят большие деньги не только чтобы мучиться от всего этого, но и чтобы пережить стресс от встречи с незнакомым городом и языком, которого они не понимают!

— Ты держишь карту вверх ногами!

— Я уже сказал тебе, в магазины я больше не пойду!

— Мама, я пить хочу!

— Очень интересная коллекция картин, и я ни от кого из вас не хочу слышать ни слова, пока...

— Зачем ты весь вымазался мороженым?

Инспектор не понимал ни слова, но эти жалобы, раздававшиеся вокруг него на дюжине иностранных языков, были ему хорошо знакомы. Стоя на светофоре, он ворчал, как обычно в это время года:

— Я не знаю, зачем они сюда приехали, но лучше бы они остались дома.

На проезжей части произошла авария. Инспектору надоело ждать, и он пересек узкую дорогу между оглушительно гудевшими автомобилями.

По сравнению с дорогой улица Сдруччоло-де-Питти была тихим уголком. Ее загромождали припаркованные скутеры и мотоциклы, и время от времени, когда проезжали белые «мерседесы»-такси, приходилось прижиматься к стене, а так можно было идти по середине вымощенной аллеи вдали от невыносимого шума. Ринальди, продавец антиквариата, стоял в дверях своего магазина, выглядывая на улицу, словно ждал кого-то. Он как раз повернулся и увидел подходившего инспектора.

— А, я слышал об этой Хирш. Заходите, если думаете, что я смогу вам помочь. Не возражаете, если я буду поглядывать на улицу? Я жду доставки. Ребята надежные, лучшие в своем деле, но с такими ценными вещами, вы сами понимаете...

— Конечно. Оставайтесь здесь. А я зайду в магазин и подожду вас там, а потом мы поговорим.

Войдя в магазин, инспектор почти пожалел, что предложил такой вариант. Он любил разглядывать окружающие его предметы, когда его никто не видит, никто не наблюдает из-за спины. Однако в данном случае «такие ценные вещи» — это мягко сказано. Инспектор почувствовал себя будто слон в посудной лавке. Поэтому он снял солнечные очки и застыл в неподвижности. И только лишь его большие всевидящие глаза внимательно осматривали длинную темную комнату с темно-красным натертым до блеска полом, позолоченными рамами и изъеденными временем скульптурами. Широкая спина Ринальди почти не пропускала в магазин свет с улицы. Причудливая лампа с шелковым абажуром отбрасывала золотое пятно света на небольшой, выложенный мозаикой стол, за которым, должно быть, обычно сидел Ринальди. На столе было пусто, там стоял лишь изящный письменный прибор и серебряная подставка для визиток. У входа взревел мотор грузового мотоцикла, возвещая о прибытии долгожданного груза. Ринальди зашел в магазин. Он был крайне взволнован, сжимал и разжимал руки, пока двое верзил втаскивали внутрь ящик высотой почти в человеческий рост и, по всей видимости, очень тяжелый. Грузчики запыхались и покраснели от напряжения.

— Вниз! Опускай ее вниз! Я не могу больше... — Они поставили ящик посередине маленькой комнатки и, согнувшись вдвое, тяжело глотали воздух, прижимая руки к груди. Один из них, со светлыми сальными волосами, затянутыми на затылке в хвост, вспотел так сильно, что по носу скатывались крупные капли пота и падали на блестящий пол. Голова второго, темноволосого и бритого, тоже блестело от пота. — Я думал, мы ее никогда не закинем в этот кузов. В следующий раз надо брать третьего... Ей-богу...

— Кроме вас, я больше никому не доверяю. — Казалось, Ринальди сам еле дышит. — Перенесите ее в заднюю комнату к реставраторам.

Ящик перетащили, хотя инспектор думал, что у грузчиков от натуги случится сердечный приступ. Стенка ящика была сломана, и инспектор увидел мельком каменные одежды, покрывающие скульптуру. Все тотчас исчезло за шторой, появившиеся вновь грузчики плотно закрыли за собой заднюю дверь.

Они ушли, не получив денег, лишь обменялись с Ринальди едва заметными знаками. Инспектор привык к подобным вещам. Он расследует убийство, а они пытаются скрыть от него оплату наличными без выписки квитанции. Половина проблем в любом расследовании вызвана тем, что люди утаивают очевидные факты, до которых инспектору нет совершенно никакого дела. Самое распространенное — это уклонение от уплаты налогов и супружеские измены.

Инспектор решил сразу сбить Ринальди с толку.

— Если не возражаете, я бы хотел спросить, вы всегда называете доставляемые ящики «она»?

— Что?.. О, понятно. — Ринальди смутился, но сразу взял себя в руки. — В этом ящике статуя богини Афины. Это уж точно «она». И, к сожалению, сильно повреждена дождями и солнцем. Я так понимаю, вам нужна информация о том, что случилось этажом выше, но, боюсь, не смогу быть полезен. Я очень мало знал эту женщину.

— Да, ясно, я слышал, она была очень замкнутой, не особо общалась с соседями.

— Совсем не общалась, насколько мне известно.

— Вы бывали у нее когда-нибудь?

— Никогда. «Доброе утро», «добрый вечер» на улице или на лестнице, не более того.

— Правда? Возможно, это только слухи, но кто-то упоминал, что между вами были некоторые разногласия...

— Это только слухи, как вы и сказали.

— Значит, никаких разногласий не было?

— Нет.

Инспектор замолчал, выдерживая паузу. Выигрывая время, он стоял неподвижно, пристально вглядываясь в Ринальди. Седые волнистые довольно длинные волосы лежали на воротнике спортивной рубашки. Морщины вокруг глаз придавали его красному лицу веселое выражение. Небольшой животик. Руки говорили о том, что ему скорее под семьдесят, чем под шестьдесят, тем не менее одет он был в голубые джинсы. Суетный человек, чья суетность не ограничивалась лишь попытками скрыть собственный возраст. По всей видимости, он любил с шиком совершать рискованные и прибыльные авантюры. Вполне возможно, как раз сейчас он проворачивает парочку таких сделок, и, даже если хоть одна из них связана с «дамой» в ящике, он просто посмеется над мыслью о том, что инспектор может представлять для него хоть какую-то угрозу. И, кстати, будет прав. Но инспектор и не собирался ему ничем угрожать. Он просто хотел его запутать, чтобы Ринальди сказал что-нибудь, все, что угодно, о своей соседке и таким образом прервал неловкое молчание. Продолжительность паузы всегда была обратно пропорциональна интеллекту и образованности опрашиваемого. Встречались такие, кто держался до конца: все допросы, потом суд, апелляция, тюрьма, смерть. Ринальди не выдержал и полминуты. Очень культурный человек.

— Послушайте, я уверен, вам известно выражение «нет дыма без огня». На вашей работе вы должны были привыкнуть к сплетням и уметь их правильно понимать.

— Да, конечно.

— Ну так вот, между нами произошла не ссора, а, если можно так выразиться, охлаждение отношений. Она пыталась мне кое-что продать, и предложенная мной цена показалась ей оскорбительной. Уверен, если вы посмотрите вокруг, вы поймете, что ее вещи вряд ли...

— Да-да. У вас вещи очень высокого качества, очень.

— Вот именно. Вы, разумеется, были у нее в квартире. Надо ли еще что-то объяснять? Все совершенно понятно и без того. Наверно, для нее эти вещи имели некую сентиментальную ценность, а поскольку она находилась в трудном положении и вынуждена была их продавать, ей могло почудиться, что я над ней насмехаюсь, и она начала плохо обо мне отзываться.

— Я понял. Но, по-моему, никто не говорил, что она действительно плохо о вас отзывалась. Так вы в итоге все-таки купили эти подсвечники?

— Что, простите?

— Возможно, я ошибаюсь. Я слышал, у нее были подсвечники, а сейчас их в квартире нет, поэтому я решил... если вы предложили слишком низкую цену, вероятно, она все же продала их кому-нибудь еще. Да, должно быть, так и есть. Вы были дома в тот вечер, когда ее убили?

— Насколько я понял, вы не знаете, когда ее убили. Предположительно, она пролежала в квартире несколько дней.

— В понедельник вечером. Об этом сообщили сегодня в утренней газете.

— Ясно. Я не покупаю газеты каждый день.

— Даже когда убивают ваших соседей?

— Даже тогда. Поскольку я едва был с ней знаком, меня это не очень интересует. Кстати, сегодня утром я разговаривал об этом деле с прокурором. Он приходил незадолго до вас. Оказалось, мы встречались раньше. На каком-то званом обеде.

— Неужели? Приходил до меня, так вы сказали? В таком случае мне лучше сейчас же найти его. Надеюсь, мы еще увидимся. Утро доброе! — И он отправился в бакалейную лавку по соседству.

Паоло, хозяин бакалейной лавки, оставив за прилавком своего шустрого сына, предложил инспектору присесть в кладовой за магазином и, позвонив в бар на пьяцца Питти, заказал кофе. Они по душам поговорили с инспектором.

— Вы слышали о ссоре или, как он это называет, об охлаждении отношений между продавцом антиквариата Ринальди и синьорой Хирш? — спросил инспектор.

— Ссора или охлаждение отношений? Я бы так не сказал. Она была в слезах, я отлично это помню. Она оттуда пришла прямо сюда вся в слезах, — ответил Паоло.

Синьора Хирш, элегантная, полная чувства собственного достоинства, — и в слезах!

— Я так ей сказал, я сказал: «Синьора, поднимайтесь наверх. Мой мальчик принесет вам ваши покупки. Вам слишком тяжело таскать воду». Знаете, у нее ведь была стенокардия.

— Правда? Вы в этом уверены? — уточнил инспектор.

— Конечно. У моей жены то же самое. Уже много лет не работает. Ей приходится беречь себя, и именно это я сказал синьоре Хирш. Я сказал: «Вы должны быть осторожны. Не надо таскать тяжести наверх по лестнице, пока здесь есть я. И расстраиваться тоже не нужно. Не стоит оно того, чтобы из-за этого портить свое здоровье». Правильно я говорю?

— Я... Да. Из-за чего?

— Да, эта проблема с фасадом. Ну и с крышей, конечно, тоже. И я скажу вам, все это вылетит в копеечку.

— Так их конфликт с Ринальди возник именно на этой почве? Он говорит, она очень нуждалась. Значит, квартира принадлежала ей, раз она должна была оплачивать такой ремонт... Странно... Он сказал, она пыталась что-то ему продать, но он ответил, что ее вещи не стоят тех денег, на которые она рассчитывает.

— Бедняжка. Ну как-то она обходилась. Все кончено, вы же видите. И в любом случае она умерла. Нет ничего важнее здоровья.

На розовом лице улыбающиеся глаза Паоло казались ярко-голубыми. Он наклонился вперед и доверительно сообщил инспектору:

— Есть кое-что, чего вы не знаете. Дело в том, что в понедельник вечером моя дочь со своим мужем была на том обеде. Ну, вы знаете, в номере шестом. Так вот, мой зять — архитектор, и он знаком с Росси, который живет этажом выше синьоры Хирш, и он, кстати, тоже там был. А когда начался весь этот шум в соседней квартире, мой зять предложил пойти с Росси туда и вмешаться. Мы теперь все время думаем, а вдруг они бы успели спасти ее?

— Очень сомневаюсь. Думаю, к этому времени для нее уже все было кончено, раз они начали выламывать сейф.

— Конечно, сейчас уже слишком поздно переживать, но невозможно не думать об этом... Послать еще за кофе?

— Нет-нет... Спасибо большое за кофе и за вашу помощь.

— В любое время к вашим услугам. Мы всегда здесь.

Обдумывая феномен флорентийских званых обедов, инспектор устало тащился на третий этаж, сжимая фуражку в руке. Абсолютно не важно, кто ты по профессии, — сплетничают везде. Бакалейщик, который знает архитектора, который знаком с соседом... Журналист знает бармена, который поставляет мальчиков маркизу, женатому на американке, чья уборщица работает еще и у переводчика, который знаком с журналистом... Сплетни, переходя из уст в уста, становятся все интереснее, и последняя версия той или иной истории весьма отдаленно напоминает оригинал.

Дверь была открыта, печати сорваны. Инспектор нашел прокурора сидящим на нетронутой двуспальной кровати с кипой документов перед ним. Прокурор поднял голову, улыбнулся и спокойно сказал:

— А, инспектор. Доброе утро. Ну и что вы можете мне рассказать о нашем друге снизу, Ринальди?

— Он сказал, вы знакомы.

— Да, мне он тоже это сказал. Встречались на каком-то обеде, о котором я начисто забыл. Конечно, такое вполне могло быть. Просто я не запоминаю подобных вещей. Что еще?

— Говорит, никогда не был в этой квартире. Еще говорит, ее вещи стоят гроши, не дотягивают до его стандартов, и нам это должно быть понятно, ведь мы уже были здесь. Сказал, что и разговаривал-то с погибшей всего несколько раз, но признал, что между ними были трения. Сказал, это из-за того, что она пыталась ему что-то продать.

— А что именно?

— Не сообщил.

— Зато, держу пари, об этом сообщил бакалейщик.

— Он говорит, все это было связано с ремонтом здания.

— Скандал между соседями. Классический случай. Присаживайтесь, инспектор.

Инспектор осторожно опустился в обитое парчой кресло с круглой спинкой, стоявшее возле кровати. В таком кресле пристало сидеть даме в небрежно накинутом домашнем халате, а не карабинеру весом в сто девяносто восемь фунтов. При подобных — отнюдь не редко складывающихся — обстоятельствах инспектор старался сидеть очень прямо на самом краешке, перенося вес на ноги.

— Я полагал, вам лучше всех удастся поговорить с этими двумя, — продолжал прокурор. — Мне прислали с виа Борго-Оньиссанти двух людей для опроса соседей и поиска возможных свидетелей. Как-то же они вытащили отсюда этот сейф. К сожалению, никто ничего не заметил.

— Магазины были закрыты, было время ужина, — пояснил инспектор, повторяя рассказ бакалейщика. — Фактически на улицах остались одни лишь туристы.

— Боюсь, вы правы. Ладно, я слышал, эта женщина приходила к вам. Хочу знать зачем.

— К сожалению, я и сам точно не знаю зачем.

Прокурор минуту внимательно его разглядывал, потом, засунув незажженную сигару в угол рта, произнес:

— Прошу прощения за эту привычку. Пытаюсь бросить курить. Помогает. Продержусь, сколько смогу. А теперь... Ваш начальник очень высокого мнения о вас, вы знаете об этом?

— Да. Я знаю, но, боюсь, порой, он меня переоценивает. Я не силен в расследовании уголовных дел. В участке Питти мы в основном занимаемся похищенными сумками и украденными велосипедами.

— И случающимися время от времени убийствами.

— Такое тоже бывает. Время от времени. В большом городе без этого никак.

— Послушайте, Гварначча, я склонен верить вашему начальнику. Маэстренжело хороший человек. Однажды он станет генералом. К тому же вы знаете его уже много лет. Вы когда-нибудь видели, чтобы он улыбался? Хотя не важно, просто, думаю, он самый серьезный человек, какого я встречал в своей жизни. Слышал, что журналисты прозвали его «Могила». В любом случае я намерен последовать его совету. Вы будете приносить мне свои наблюдения и любую информацию, которую удастся собрать, а я не буду задавать вам вопросы, начинающиеся со слова «почему». Все, о чем я прошу, это не держать свои наблюдения при себе, не важно, насколько путаными или необъяснимыми они могут вам показаться. Идет?

— Я сделаю все, что смогу. — И это было правдой. Инспектор всегда старался делать все, что может, правда, мог он не слишком много. Ну а если надо приходить в кабинет к прокурору и рассказывать о своих смутных подозрениях, на это он вполне способен.

— Вот только об этом я и прошу. В свою очередь я постараюсь не донимать вас вопросами, я буду ждать, пока вы не будете готовы говорить. Пресса очень мало интересуется этим убийством, им всего лишь надо чем-то заполнить страницы, поэтому нам не нужно бояться давления с их стороны. Я, кстати, очень терпеливый человек, вот почему мы с вами до сих пор не сталкивались. До прошлого года я служил инспектором по делам несовершеннолетних. Такая работа, как вы можете себе представить, требует мягкости и огромного терпения.

Вспомнив о Лизе Росси, инспектор совсем сник. Он пытался вспомнить, что именно он тогда сказал прокурору, но не мог.

Прокурор понял, о чем он думает, и улыбнулся.

— Вы правильно поступили, что повели себя осторожно. Возможно, в случае с девяноста процентами моих коллег вы бы оказались правы. Так что, Гварначча? Попытаемся восстановить жизнь Сары Хирш?




Глава пятая


Держа фуражку в руке, инспектор ждал, стоя в полумраке прохладной просторной комнаты. Ставни были закрыты, воздух насыщен запахом воска. Массивная мебель напомнила ему о давно минувших днях, когда он был алтарником в церкви. Отдававшие крахмалом и ладаном облатки для причастия липли к языку, горячий джем вытекал из булочек, которые им давали на завтрак... Здесь в комнате стоял шкаф, похожий на тот, в котором хранилась приготовленная для мессы бутылка марсалы. Витторио, оставшийся без отца, подначивал их отпить по глотку.

— Ты попадешь за это в ад.

— Не попаду. Пока вино не освятили, это не кровь Христа.

— Ну и что? На этикетке написано, что вино для святой мессы.

— Не все ли равно?

— Ты попадешь в ад!

Он действительно тогда отпил глоток или только притворился? Они все попятились и отвернулись от него. Витторио не стал завтракать с ними. Сейчас инспектор с болью вспоминал об этом, ведь мальчик был совершенно истощен. Другие мальчишки говорили, что он убежал домой и всю дорогу плакал. А один мальчик сказал, что Витторио стошнило чем-то зеленым, и это значит, что он одержим дьяволом. Откуда они знали? Они все вместе сидели и с жадностью ели свои горячие булочки. Так как они могли это видеть? В понедельник утром Витторио не пришел в школу, но он не был болен, потому что по дороге домой после занятий они видели его одного в винограднике. Он срывал грозди с виноградной лозы, задрав голову, вгрызался зубами в ягоды, высасывал мякоть, бросал гроздь и тянулся за другой. По подбородку и рукам сочился фиолетовый сок. Сентябрьское небо было голубым и безоблачным. Хотя, должно быть, недавно прошел дождь, потому что инспектор помнил, как ботинки Витторио без шнурков глубоко увязли в глинистом грунте и большие желтеющие листья приклеились к его голым ногам. Больше он никогда не приходил прислуживать во время мессы, и все говорили, это потому, что его мать была проституткой.

Не слишком много христианского милосердия в этой истории. И все же... Тихая прохлада этого места, порядок и тишина... Инспектор ждал уже час, наслаждаясь покоем, царящим в монастыре, когда наконец послышались шаги по темно-красной плитке.

— Инспектор? Простите, но в самые жаркие часы мы укладываем ее спать. Она все еще в глубоком шоке, я уверена, вы меня понимаете. До слушания дела в суде ей необходимо как можно больше отдыхать и есть. Конечно, если надо, я разбужу ее...

— Нет-нет. — Все мысли инспектора были заняты делом Хирш, и сперва он в недоумении уставился на монахиню, которая была одного с ним роста, очень худая и подвижная. Затем он поспешил ее успокоить: он приехал не для того, чтобы разговаривать с албанской девушкой, которую они приютили. После инспектор объяснил причину своего визита.

— Понятно. В таком случае мы должны просмотреть наши записи. И, вероятно, сестра Джон Долорес сможет вам помочь. Я знаю, она была здесь в те годы. Пожалуйста, присаживайтесь. Здесь мало света. — Она открыла окна и подняла нижние части коричневых жалюзи из деревянных реек, чтобы в комнату проникал свет, но не горячий воздух. Высотой окна были почти до потолка, и инспектор поразился силе, которая таилась в худых руках монахини, плавности и четкости ее движений. Сам он был неуклюж, и подобная ловкость всегда восхищала его. Интересно, сколько ей лет? Он вообще не очень-то хорошо угадывал возраст женщин, а уж с монахиней это было совсем невозможно. Еще несколько минут приятного ожидания, и монахиня привела сестру Джон Долорес. Она была очень старой и, очевидно, немощной. Ходила она очень медленно при помощи ходунков, так как ее ступни были вывернуты внутрь. Сияющие глаза за уродливыми очками, прекрасная память. Усевшись за стол, она прочитала два свидетельства о крещении, предоставленные инспектором, и записи в большой книге, которую положила перед ней сестра, и смогла восстановить то немногое, что знала о Саре Хирш и ее матери, Руфи.

— Теперь сестра Филипп Энтони хранит наши записи в компьютере. Я уже слишком стара, чтобы учиться...

— И я тоже, — сказал инспектор, его симпатия к этой грозной на вид женщине сразу же возросла.

— Вот... Я узнаю свой почерк. Как давно это было... Руфь пришла к нам в начале сорок третьего года, хотя я припоминаю, она уже некоторое время жила во Флоренции. Она приехала из Праги, ее отправил сюда отец, у которого, я думаю, здесь были деловые связи. Конечно, они хотели спасти свою дочь. Сами они погибли в лагерях. Они и представить себе не могли, чем в конце концов это все здесь обернется. Никто не мог представить. Никто не думал, что принятые так внезапно в конце тридцать восьмого года нацистские законы будут применять на практике. Однако их применяли. Иностранный паспорт Руфи привлекал к ней внимание, ей пришлось прийти к нам. Для нас это тоже была проблема. Прятать итальянцев было намного легче. Мы их крестили, и ничего больше не требовалось, по крайней мере, до оккупации. А иностранцам, которые нуждались в итальянских документах, сделать их было, понятное дело, гораздо сложнее.

— Но все-таки возможно?

— Иногда. Для Руфи удалось. Многие другие, конечно, так и остались без гражданства, когда их страны оказались в коммунистическом лагере. В случае с Руфью Хирш проблема усугублялась ее положением. Самый безопасный способ спрятать ее — это переодеть в платье послушницы, но, как вы понимаете, это было невозможно... Тем не менее у нас все получилось, и, как вы видели, малышка родилась и была окрещена здесь в сорок четвертом году.

— Как она связалась с вами?

— Через еврейскую общину. Как и многих других, ее направил к нам кардинал Делья-Коста, который держал связь с еврейской общиной через мэра Ла Пира. В Тоскане сотрудничали более двадцати монастырей, и нам удалось спасти много людей. Быть может, мы спасли бы еще больше, если бы не нежелание многих еврейских семей осознать, какой опасности они себя подвергают, пока уже не становилось слишком поздно... Руфь и маленькая Сара оставались здесь, пока не начали вывозить евреев. Стало очень опасно, поскольку постоянно проводились обыски, проверки, и мы не могли объяснить, откуда у нас ребенок. Мы переселили их в один из наших сиротских приютов за городом вместе с другими такими же детьми, которых мы прятали. Вот запись о переезде Руфи.

— Сестра Перпетуа... Так вы ее называли? Она когда-нибудь рассказывала об отце ребенка?

— По ее словам, их разлучила война. Она говорила о нем как о своем муже...

— Но вы ей не верили.

— Ей было восемнадцать лет, когда родился ребенок, и, как я уже сказала, некоторое время она уже жила во Флоренции. В таком случае, она должна была приехать сюда и тут же выйти замуж. Не нам судить. Мы должны благодарить Бога за то, что, как бы ни была трагична причина, нам удалось крестить их обеих.

Инспектор, ощутивший непонятное желание защитить Сару, чьему появлению на свет и смерти сопутствовала такая жестокость, сказал:

— Со слов ее соседей я понял, что мать Сары была замужем, то есть у нее была фотография ее матери и отца. Думаю, там был еще один ребенок. Она говорила о брате... — Судя по холодному взгляду сестры, защитить Сару он не сумел. Инспектор сдался. — Она уехала от вас сразу после войны?

Сестра Джон Долорес перевернула большие страницы и, ведя по бумаге высохшим белым пальцем, нашла нужную запись.

— Пятнадцатого января сорок пятого года. На тот момент у нее не было ни денег, ни дома.

— А потом? Кто-то предоставил и то и другое? Вы думаете, отец...

— Простите, инспектор, я могу сообщить вам только факты, изложенные здесь. Вы же понимаете, что мы не позволяем себе распускать слухи.

— Прошу прощения. Вам просто показалось, что я... Ее убили...

— Я помолюсь за нее.

Инспектор с надеждой взглянул на монахиню помоложе.

— Быть может, она приходила к вам спустя годы? Поблагодарить?

Но единственным ответом был лишь взгляд в записную книгу, чьи страницы переворачивала сестра Джон Долорес.

— Денежное пожертвование, солидное пожертвование было получено, как вы видите, от имени Руфи и Сары Хирш в сентябре сорок шестого года. Это последняя запись о ней. — Монахиня помогла сестре Джон Долорес подняться и подставила ей под руки ходунки.

Инспектор поблагодарил их обеих и сказал, что сам найдет выход.

Очевидно, когда он зашел в кабинет прокурора, его разочарование было понятно даже без слов. Сразу забыв о своем обещании, прокурор начал:

— Но почему? Господи, зачем им что-то от вас скрывать? Ну, продолжайте.

— Это все, что мне рассказали, — ответил инспектор.

— Да. Полагаю, вас беспокоит именно то, чего вам не рассказали.

— Напрашивается вывод, что, по крайней мере в их представлении, отец был итальянцем, а не чехом, и конечно, католиком.

Прокурор зажал губами короткую сигару в углу рта и замер в нерешительности. Затем зажег ее.

— С обеда держался.

— Трудно, наверно.

— Вы курили когда-нибудь?

— Нет. Но я пытался похудеть.

— Должно быть, это еще хуже. Нельзя упускать из виду «обстоятельства, при которых совершился грех», как бы сказали благочестивые сестры, к которым вы ходили сегодня. — Прокурор улыбнулся. — Я привык обходиться без сигары, пока работал с детьми. А сейчас срываюсь.

Инспектор понял, что он так же терпелив с ним, как был с детьми, и только притворяется, что разгребает окружающие его кипы папок с документами, — нет, это он пытается раскопать пепельницу...

— Вон там лежит одна. На полу, на куче бумаг.

— А, спасибо.

— Сестра сказала, что предоставила мне факты, и я ей верю, — попытался рассуждать инспектор. — Там еще было пожертвование... Поступили откуда-то деньги. Она сообщила мне факты. Все остальное просто...

— Ощущение?

— Пожалуй, да. Дело в том, что никогда не знаешь, тебе просто кажется или там действительно что-то есть за исключением тех случаев, когда оцениваешь прошлое. Простите, я знаю, я говорю непонятно.

— Вы говорите совершенно понятно, инспектор. Вот только, признаюсь, мне не совсем понятно, как она могла обнаружить тот страшный грех, следствие знакомства ее родителей в те дни, когда все было гораздо строже, чем сейчас. Ладно, теперь давайте посмотрим бумаги, которые мне передали из больницы. Здесь у меня история болезни Сары Хирш, я попытаюсь вкратце пересказать вам ее. Когда семь лет назад скончалась ее мать, она была настолько убита горем, что не могла заботиться о себе и по собственному желанию легла в больницу Санта-Мария-Новелла. Она боялась, что сходит с ума. В больнице она прошла полное обследование, ведь зачастую причиной хронической усталости и депрессии оказываются невыявленные заболевания. У нее обнаружили стенокардию. Ей рекомендовали диету, так как у нее наблюдался небольшой лишний вес... Кстати, ее мать умерла от сердечного приступа в этой же больнице в отделении интенсивной терапии. Сару обследовал и психиатр, здесь приложен отдельный отчет... Довольно-таки большой... Здесь говорится, что, прежде чем обратиться за помощью, она семь месяцев страдала от депрессии, которая, в свою очередь, началась спустя несколько месяцев после смерти ее матери. Первая задержка, похоже, озадачила врача больше, чем вторая, ведь многие люди неохотно обращаются за помощью к психиатру, но врач, по всей видимости, так и не пришел к удовлетворительному заключению относительно Сары. Она отмечает, что пациентка во время беседы была крайне взволнованна и начинала сильно нервничать, когда ее расспрашивали о ее повседневной жизни, ее надеждах, взаимоотношениях с окружающими людьми и тому подобное. Общее впечатление как о чрезвычайно замкнутом человеке, у которого не было по-настоящему крепкой привязанности ни к кому, кроме матери.

— О брате ничего не говорится? — поинтересовался инспектор.

— А, да. Очевидно, она постоянно упоминала о нем, но, казалось, была не в состоянии или не хотела рассказать что-нибудь конкретное. Это было настолько заметно, что врач сделала запись о том, что она сомневается в его существовании. Должен признаться, что, хоть это и достаточно распространенное явление среди одиноких детей, я лично никогда не сталкивался с подобным у взрослых. А вы?

— Тоже нет. К тому же, по словам маленькой Росси, в квартире не было ни одной фотографии ее брата, только матери и отца. Хотя не исключено, что фотография там была, просто Хирш ее не показывала.

— То есть она опять не давала никакой точной информации о нем? Надо заметить, для меня он до сих пор существует лишь в воображении. Кстати, в телефонной книге я нашел только одного человека по фамилии Хирш. Телефон уже отключен, поэтому не буду тратить ваше время. Тем не менее продолжим. На вопрос о том, работала ли она когда-либо, она ответила, что ее мать была против, что в этом не было необходимости, что в молодости она сама задумывалась об этом, но подчинилась воли своей матери, которая говорила ей: «Не забывай, кто ты есть, помни, что наступит день и ты займешь в этом мире место, принадлежащее тебе по праву». Ой... но ведь это совпадает с тем, что вы говорили о ее предполагаемом отце, верно?

— Она объяснила эти слова?

— Она никогда ничего не объясняла, просто сообщала, по всей видимости, не связанные между собой факты. Единственное, о чем она говорила совершенно отчетливо, так это о том, что она крайне нуждается в помощи.

— Хм! Точно так же она вела себя, когда пришла ко мне в участок. Я допускал, что она все сочинила.

— Но ее убили.

— Да.

— Я прочту вам заключение психиатра: «Пациентка понимает природу своего состояния, и, хотя в настоящее время чувствует себя неспособной заботиться о себе, она имеет полное представление об окружающей ее действительности. Ее глубоко укоренившиеся страхи возникают на почве реальных проблем, которые она не в состоянии обсуждать даже при условии абсолютной конфиденциальности. Очевидно, что данные проблемы связаны с ее матерью, с которой ее, по всей видимости, связывали близкие и теплые отношения. По ее признанию, ощущение слабости и беспомощности пришло к ней после смерти матери, так как больше некому было «защищать ее интересы». Очевидно, что пациентка всю свою жизнь проводит в ожидании разрешения проблемы, которую она отказывается обсуждать. Кажется, смерть матери помимо естественного горя, которое она причинила, также заставила пациентку осознать неполноценность своей собственной жизни. Симптомов паранойи не обнаружено. Маниакального поведения не наблюдается. Реактивная депрессия».

В целом вот так. Рекомендованы транквилизаторы, диета, свежий воздух, гимнастика и так далее, и тому подобное. После этого... — Прокурор пролистал историю болезни, отложив в сторону фотокопии электрокардиограмм, результаты анализа крови, анкеты и написанные от руки письма. — Вот... Спустя два года она снова поступила в больницу точно в таком же состоянии. Опять те же анализы, и уже другой психиатр дает такое же заключение: «Замкнута, обеспокоенна, скрывает причину начала депрессии». Здесь даже приложена запись разговора с ней:

«— Вы говорите: «Если бы все было так, как должно быть». Не могли бы вы разъяснить мне ваши слова?

— Существуют проблемы. Однажды все в моей жизни будет так, как должно быть.

— У вас есть конкретные причины думать, что ваша жизненная ситуация радикально изменится?

— Да, есть.

— И вы можете мне рассказать, какие это причины?

— Конечно нет. Это очень личное и... Запутанное. Вам будет сложно понять».

— Вы думаете, она шантажировала своего отца?

— Если и так, у нее это плохо получалось. Она расплакалась потому, что не могла внести плату за ремонт в доме... То есть так сказал бакалейщик...

— Вы ему поверили?

— Я верю, он не лжет.

— Значит, вы думаете, что это правда?

— О нет-нет... Это не может быть правдой. Нет. Насколько я понимаю, это связано с ее визитом ко мне. Эта квартира ей не принадлежала. Открытка с текстом «Теперь мы знаем, где ты живешь» типична для беспринципных адвокатов, заинтересованных в быстром выселении.

Прокурор взглянул на бумаги, доставленные из квартиры Хирш и сваленные на его столе.

— В этой куче я не найду документов на дом.

— Не найдете, — согласился инспектор.

— И наверняка договора об арендной плате тоже не найду.

— Наверняка не найдете.

— Тогда мы должны искать владельца квартиры в городском Земельном кадастре... Как всегда, будем надеяться, что запись не слишком устарела.

— Зато в ее документах, в письме или где-нибудь еще вы, наверно, сможете найти имя ее адвоката, — предположил инспектор. — Она упоминала о том, что у нее есть адвокат и что она собирается проконсультироваться с ним, когда я объяснил, что ее, может быть, пытаются выселить из квартиры.

— Было бы неплохо, — согласился прокурор — Но в любом случае, я на это не рассчитываю. Эти папки взяты из картотеки. Они были в идеальном порядке. Любой, кто хотел уничтожить компрометирующие документы, без труда мог их найти.

— Это...

— Что такое?

— Пытаюсь вспомнить, что она сказала мне в кабинете. Когда я предположил, что кто-то пытается напугать ее и заставить съехать... Сказала, что у нее еще есть в запасе припрятанный козырь или даже козыри.

Нахмурившись, прокурор откинулся на спинку кресла.

— По-видимому, она показала свои козыри и таким образом подписала себе смертный приговор. Но больше всего меня поражает, что тот, с кем она имела дело, отреагировал так быстро и результативно. А вас это не удивляет?

— Меня... Нет-нет...

— Наверняка, инспектор, после визита к вам она встретилась с адвокатом, раскрыла свои карты, и лишь потом произошло убийство.

— Она могла ему просто позвонить по телефону.

— Но с какой скоростью все произошло! Должно быть, погибшая пролежала в квартире два или скорее один день. Думаю, даже когда мы получим протокол вскрытия, вряд ли найдем там более точные цифры. Вы когда-нибудь сталкивались с убийством, продуманным и выполненным так быстро, если, конечно, речь не идет об организованной преступности?

— Нет, боюсь, что не сталкивался.

— И что? Вы, конечно, не думаете, что здесь есть какая-то связь с организованной преступностью?

— Нет-нет...

Казалось, прокурор начал терять свое хваленое терпение и замолчал. Инспектор переживал, поскольку ничего разумного он предложить не мог, да к тому же еще должен был зайти в участок, прежде чем снова ехать на виллу Л\'Уливето, где от него толку еще меньше. Инспектор объяснил, почему ему нужно спешить, и прокурор его отпустил. На прощание прокурор без тени раздражения пожал инспектору руку. Но кто их знает, этих прокуроров? Они умнее и более образованны, чем инспекторы. Прокуроры умеют скрывать свою досаду, потом она все равно выльется наружу. Он казался хорошим человеком, но не стоит торопиться с выводами так, как это делает сам прокурор, когда дело касается скорости и результативности. Они не видели мотива. Даже если и были правы в своих предположениях, в первую очередь удивляла не скорость совершения убийства, а оно само. Допустим, мотивом преступления было содержимое сейфа, и, кто бы его ни взял, он действительно бывал в доме раньше. В таком случае, не было необходимости убивать, ведь обычная кража вызвала бы гораздо меньший ажиотаж. Ненужное убийство... Скорость и результативность? Нет-нет...

Было темно и душно. Инспектор и Лоренцини задыхались в небольшой оперативной машине. Окна открывать не стали. Воздух на узкой улочке был еще хуже: раскаленный и наполненный выхлопными газами. Машина была без опознавательных знаков, но сами они одеты в форму. Сзади сидел молодой карабинер, впервые вышедший в ночное дежурство, и его активность лишала инспектора душевного покоя. На своем веку инспектор повидал немало провалов молодых карабинеров из-за их чрезмерного энтузиазма, который служил для него источником постоянного беспокойства. Инспектор взглянул на часы на приборной панели автомобиля. Почти полночь. Припарковались они на виа деи Серральи, для чего им пришлось четыре раза объехать квартал и втиснуться в ряд стоявших машин. Очередной сеанс в кинотеатре «Гольдони» закончился около одиннадцати. На длинной узкой улице перед началом последнего сеанса намечалось некоторое оживление, но сейчас почти не было пешеходов. Траттории давно закрыты. Свет в окнах кое-где перемежался неоновыми огнями баров. По дороге все еще проносились машины.

— Интересно знать, куда их всех черт несет в такое время, — как обычно, ворчал инспектор.

— На дискотеки, в клубы, — автоматически ответил Лоренцини.

Именно на виа деи Серральи располагалась «строительная фирма» Лека Пиктри, кузена Илира. На самом деле у него здесь была огромная квартира на третьем этаже справа почти напротив кинотеатра. Там постоянно проживали человек по восемь иммигрантов из Албании. Мошенническая схема Лека Пиктри заключалась в том, что он селил этих людей в квартире и регистрировал их в полиции как служащих его строительной фирмы, которая существовала только на бумаге. Таким образом, после легализации устроенных на работу незаконных иммигрантов полиция выдает им разрешение и документы на проживание. Получив все необходимые бумаги, как правило, они съезжают к друзьям кузена Пиктри и, освободив квартиру для вновь прибывающих, начинают прибыльную преступную жизнь. Никто пока еще точно не знал, какую цену приходилось платить иммигрантам за эту услугу. Однако инспектор подозревал, что это лишь малое звено опутавшей всю страну сети, контролирующей дорогостоящие и опасные перевозки людей из Албании и последующую их легализацию, а также торговлю девушками и наркотиками. Помогла инспектору раскрыть мошенничество с легализацией жалоба Джанкарло Ренци, его старого «знакомого по работе», проживающего на этой же лестничной площадке. Итальянский вор в законе Ренци категорически возражал против наплыва иностранных талантов в криминальный мир. Инспектор и его люди уже выехали на ночное дежурство, проводившееся дважды в месяц, когда по рации им передали звонок Ренци.

— Я услышал шум на лестничной площадке и посмотрел в дверной глазок.

— Вы уверены, что они вооружены? Это важно, — настаивал инспектор.

— Один из них точно вооружен. Как насчет двух других, не знаю. Черт возьми, он приставил пистолет к голове девчонки! Раньше здесь никогда не было женщин. Если они собираются продавать здесь проституток, это уж слишком. У меня две взрослые дочери, и я должен о них заботиться. Хватит и того, что здесь в любое время дня и ночи шастают туда-сюда приезжие. Если вы ничего не сделаете...

— Мы уже делаем. Мы едем туда. — Туда, где имеется оружие, инспектор мог зайти без предупреждения. Но даже в случае, если сеть настолько велика, как они подозревали, им нужно больше времени, больше информации, прежде чем предпринимать что-либо. Один Лек Пиктри не представлял для них никакого интереса. Они не хотели его вспугнуть. На связь по рации вышла патрульная машина ночного дежурства, действующая в качестве их дублера.

— Мы на площади Санто-Спирито. Взяли парня с поличным за хранение наркотиков на мобильной станции. Вы уже решили, будете заходить в квартиру?

— Я не уверен. Мы пока останемся здесь и проследим за обстановкой.

Инспектор знал, что должен принять решение, но интуиция ему подсказывала, что торопиться не стоит. Лоренцини тронул его за руку:

— Дверь открылась.

Вместо албанцев из двери дома вышел Ренци в футболке до пупа, шортах и шлепанцах, подождал промежутка в потоке машин, затем поплелся в темноте через дорогу. Большим и указательным пальцами он вытащил изо рта сигарету.

— Почему вы сидите здесь, черт бы вас побрал? Там такой шум, будто они убивают эту девчонку! — возмутился он.

Инспектор и Лоренцини открыли двери. Не важно, мелкая им попадется сошка или нет. Если Пиктри избивает девушку, они не могут сидеть спокойно.

— Останьтесь здесь, — приказал инспектор карабинеру на заднем сиденье.

Выйти из машины они не успели. Дверь на другой стороне улицы снова распахнулась, и трое мужчин и девушка нырнули в белый «мерседес», который тут же с ревом тронулся с места, обогнув припаркованную слева машину, а затем далеко впереди стоявшую машину справа. «Мерседес» набрал предельную скорость и помчался по городу по направлению к шоссе Порта-Романа. Инспектор и Лоренцини захлопнули двери и рванули за «мерседесом», оставив Ренци выкрикивать что-то, стоя посреди дороги.

Инспектор вызвал по рации патрульную машину.

— Если они поедут по шоссе, у нас нет никаких шансов удержаться за ними. Мало того что машина огромная, так еще и гонят, как сумасшедшие. — Их собственный небольшой автомобиль был скорее предназначен для свободного передвижения по узким переулкам и быстрой парковки на городских стоянках, чем для гонок по автотрассе.

Как и опасался инспектор, белая машина свернула на объездной путь к Порта-Романа и помчалась в сторону Сиены. На следующем перекрестке они съедут на шоссе, где смогут значительно прибавить скорость.

Патрульная машина добралась до виа деи Серральи, как раз когда народ высыпал из кинотеатра после окончания последнего сеанса. Если на такой узкой улочке какая-нибудь машина попытается втиснуться в ревущий поток автотранспорта, она легко может заблокировать все движение вплоть до реки. Добавьте сюда автобус, заглохший на светофоре на пересечении с виа Сант-Агостино, и окажется перекрытым весь квартал. Так все и произошло. В бешенстве сигналили все водители, кроме двух карабинеров в патрульной машине, один из которых, желая хоть как-то помочь делу, вышел из автомобиля и пытался перетащить огромный мотоцикл. Они сообщили инспектору о случившемся по рации и посоветовали:

— Постарайтесь не выпускать их из виду. Через пару секунд, как только расчистим проезд, подъедем к вам.

Во всяком случае, пока не добрались до поворота, острой необходимости в патрульной машине не было. На шоссе пусто и темно, белая машина с красными задними фарами заметна издалека.

Наклонившись вперед, молодой карабинер, из национальной службы, совсем еще мальчик, спросил:

— Что происходит? Куда они едут?

Лоренцини не ответил ему.

— Ну давай же, давай, один-один-семь! Он уходит от меня.

Инспектор молчал. Он знал, что это значило. Он также знал, что, если бы они были в патрульной машине, они могли бы это остановить. Теперь же все, что они могли сделать, это постараться не упустить «мерседес» из виду, но вряд ли им удастся удержаться у него на хвосте. Единственной надеждой была патрульная машина.

— Инспектор? Куда они...

— Включи передние фары и направь на «мерседес» луч света.

— Что?.. Вы уверены? А что, если он просто даст газу? Мы никогда...

— Включить передние фары! Прибавить скорость! Один-один-семь! Один-один-семь! Где вы?

— Выезжаем на шоссе. Будем у вас...

— Догоняйте нас. Они в белом «мерседесе». Включите сирены. — Он вгляделся в темноту.

— Я думал, мы должны действовать осмотрительно... Ну, и во что ввязалась эта девчонка? — недоумевал Лоренцини.

— Лек занимается девушками Илира, пока тот в тюрьме. Если я правильно понимаю, девчонка в машине — это только что приехавшая подружка Дори. Он не стал бы есть из одного котла с ушлыми ребятами Коби... Ты что, не можешь подойти к «мерседесу» ближе? Господи, ты упустил его!

— Нет, не упустил. Просто здесь поворот. Он недалеко от нас, и он нас не видит...

— Я хочу, чтобы он тебя видел. Нам надо было брать патрульную машину. Где один-один-семь? Они, по-видимому, не успеют.

— Вы думаете, я врублю огни, надавлю на сигнал: а, вот он попался! Он впереди в нескольких милях. Он набирает скорость. Думаете, он нас видел?

Красные задние огни уплывали вдаль. Затем, когда белая машина рванула вперед, они заметили, как распахнулась левая задняя дверца. Инспектор предполагал такое развитие событий, но было уже слишком поздно. Из «мерседеса», который тут же скрылся из виду, на шоссе вывалился черный мешок. Лоренцини нажал на тормоза. Какое-то мгновение они ничего не могли понять, кроме того, что им удалось остановить машину, ничего не зацепив на дороге.

— Они выкинули что-то похожее на большой черный мешок для мусора... — Голос молодого карабинера дрожал. Слышно было, как он пытается проглотить подступивший к горлу комок. Он знал, что это не мешок для мусора, но он очень хотел, чтобы это был именно мешок.

— Выходите из машины и расставьте вокруг предупредительные знаки. Затем оставайтесь на обочине. — Включив сигнализацию, Лоренцини свернул вправо, съехал как можно дальше на обочину и остановился.

Обернувшись, они заметили, как черный мешок, повернувшись, замер и, покачиваясь, медленно встал посередине трассы на четвереньки.

— Смотрите! Там, слева!

— Давай треугольник! Сейчас нам только аварии не хватало! — Молодой карабинер побежал через дорогу с красным предупредительным треугольником. Выскочив из машины, инспектор и Лоренцини махали девушке руками.

— Оставайся на месте! — закричал Лоренцини. — Невероятно, кажется, она совсем не пострадала. Она встает на ноги... — Он шагнул на дорогу и крикнул: — Не двигайся!

Должно быть, ее одежда была черной или очень темной. Они видели только ее лицо, маленькое и бледное. Девушка покачнулась и шагнула к ним навстречу.

— Нет! Лоренцини, беги туда! Останови ее! О нет, нет...

Лоренцини кинулся через дорогу и тут же остановился. Справа его осветили фары стремительно приближавшейся машины, слева, пронзительно завывая, подъезжала другая машина с вращающимся синим прожектором.

Силуэт Лоренцини с поднятыми вверх руками вырисовывался в ярком свете фар приближавшейся на огромной скорости машины справа. Инспектор не сводил глаз с лица девушки. Он молил Бога, чтобы она оглянулась и посмотрела на приближавшуюся машину, но он знал, что она этого не сделает, она контужена. Инспектор понял, что сейчас случится. Девушка пошатнулась в его сторону, инспектор смог разглядеть ее лицо, она совсем еще девочка. Она что-то говорила, но приближающаяся слева сирена заглушила ее голос. За секунду до того, как подлетевшая справа машина сбила ее, она встретилась с инспектором взглядом, протянула в его сторону руку и улыбнулась.

Девочка взлетела в воздух словно кукла в боевике, затем плюхнулась на дорогу. Пронзительно взвизгнули тормоза, с громким хрустом машина проехала по ее телу и остановилась.

После любой катастрофы наступает момент, который кажется бесконечным, момент, когда мир вокруг тебя замирает, затаив дыхание. От оглушительного удара мир разламывается на части, одни погибают в разверзшейся пучине, другие должны смириться с этим. Но сначала наступает жуткая пауза. Затем, если это автомобильная авария, невыносимая тишина наполняется криками, призывами к действию, стонами боли, паническими воплями. Распахиваются настежь окна, собирается толпа зевак, приезжают по вызову врачи, полицейские, пожарные. Раздается шум, который и должен раздаваться в подобных ситуациях, вой сирен, визг тормозов, громыхание носилок, спускаемых из задних дверей автомобилей «скорой помощи»... Потом снова наступает тишина, теперь уже наполненная праздным интересом, когда грузят в машины погибших или раненых. Затем все начинает происходить еще медленнее, и зрелище становится более скучным: начинают записывать цифры, снимать мерки. Все очевидцы, кроме совсем уж неутомимых, отправляются обратно, кто домой, кто на работу, продолжать прерванные разговоры. Равнодушные автомобилисты, проезжавшие мимо и не знавшие о случившемся, спешат втиснуться в медленно продвигающийся поток машин, раздраженно жмут на сигнал, не понимая, отчего возникла такая досадная задержка. Последняя сцена совсем скучная и длится совсем недолго. Рабочие раскидывают песок или размывают мыльной водой кровяные подтеки, буксируют разбитые автомобили, и движение транспорта возвращается в свое нормальное русло. Произошедшее стало историей, жизнь продолжается дальше.

Ночное шоссе — это пустынное, безлюдное место. Ничейная земля, подумал инспектор. Они ждали приезда «скорой помощи» в душной темноте, которую освещали лишь две пары передних фар и голубой прожектор на крыше патрульной машины один-один-семь. В тишине фонарь вращался по кругу и выхватывал из темноты деревья, столб, человека, которого тошнило в траву на обочине, предупреждающий знак, установленный неподалеку на темной дороге, деревья, машину с погнутым бампером, стоявшую на обочине поперек двух тропинок, деревья, столб, человека, которого тошнило, предупреждающий знак...

Под машиной с погнутым бампером фонарь высветил пятно крови, растекающееся из белого участка на голове девушки. Кто-то прощупал у нее на шее слабый пульс. Никто не рискнул перенести ее или сдвинуть с места машину. Девушка истекала кровью.

Инспектор молчал. Ему стало легче дышать, когда приехали машины «скорой помощи» и пожарной бригады и вокруг засверкали яркие огни, появилось движение, послышались голоса. Выяснилось, что девушку не зажало колесами и машину можно отогнать. Сказали, что она жива, врач ввел ей в вену иглу и держал над ней бутылку с бесцветной жидкостью. Девушку положили на носилки, ее тело казалось слишком безвольным и бесформенным, чтобы быть живым. Тем не менее они сказали, что она жива. Обмякшие маленькие конечности вызвали в памяти инспектора образ отца, который с шумом бросил для свежевания перед матерью на кухонный стол безжизненную, все еще теплую тушку кролика. Когда санитары переносили девушку в машину «скорой помощи», инспектор мельком увидел маленькое бледное лицо. В темноте оголенный череп казался таким же белым, как ее лицо. Она выглядела слишком юной, чтобы гулять ночью одной. Если бы она, поднявшись на ноги, оглушенная, но, очевидно, не сильно поранившаяся, сделала два шага в противоположную сторону, она была бы в траве на обочине дороги, когда появилась эта машина. Но она не отступила в сторону. Возможно, ее привлекли огни их оперативной машины, быть может, фигура инспектора, протянувшего руку в ее направлении. Она шагнула к нему, сказав то, чего он не расслышал, и улыбнулась.




Глава шестая


— Пока ее личность не установлена, вам действительно нет смысла оставаться здесь. — Как и следовало ожидать, они не нашли у девушки никаких документов.

— Сейчас я не могу установить личность, но уверен, позже я все выясню. — Когда девушку перекладывали с носилок на больничную каталку, инспектор хотел спросить о ее конечностях, обессиленных и обмякших, словно у трупа... у тушки маленького убитого кролика, но замялся, не зная, с чего начать. — Мы подождем, что нам скажет врач, а потом уедем.

— Ну, если вы не собираетесь ждать, когда она придет в себя и расскажет о том, что случилось.

— Нет-нет... Боюсь, мы знаем, что случилось. Мы преследовали эту машину.

У медсестры не было времени на разговоры. Санитары в сопровождении двух полицейских доставили еще нескольких пострадавших. Только что зафиксировали смерть от сердечного приступа недавно поступившего мужчины. Его жена, рыдая, в отчаянии била кулаками молодого доктора в грудь. У стены в ряд на пластмассовых стульях сидели трое или четверо мужчин с легкими повреждениями. Серые лица говорили о том, что силы их покидают в ожидании, пока у них на глазах занимаются более сложными травмами.

Лоренцини сказал:

— Я принесу кофе из кофейной машины. — И они тоже расселись на жестких красных стульях и принялись мелкими глотками потягивать горячий кофе, обжигая пальцы о маленькие пластиковые чашки.

— Вы свяжетесь с Дори?

— Попытаюсь. Надеюсь, к этому времени она уже вышла замуж. Если нет, то этот случай был последней каплей. Не важно, ее это подружка или нет.

— Вы так думаете? Мне всегда казалось, что она может о себе позаботиться.

— Они всегда кажутся более стойкими, чем есть на самом деле. В действительности с ними обходятся грубо и жестоко, и они таким образом защищаются и прячутся за твердой скорлупой.

— Возможно, вы правы. Вон там, в конце коридора, есть мусорное ведро. — Лоренцини выбросил чашки и зевнул. — Господи, какой же сегодня длинный день. Как прошел ваш визит на виллу?

— Никак. Во всяком случае, я съездил туда, но сэр Кристофер плохо себя чувствовал. Он недавно перенес микроинсульт, и теперь ему нельзя ни напрягаться, ни волноваться. Он рассказывал, что в детстве страдал ревматизмом.

— А, как моя мама. У нее было два или три микроинсульта, и от последнего она умерла. Сердечные клапаны разрушаются, их частицы свободно циркулируют, блокируя кровообращение. Это значит, вам опять придется туда тащиться? Три посещения из-за украденной расчески или что там было? Богачам закон не писан.

— Хм... но оказывается, богачи тоже страдают ревматизмом...



В этот раз с сэром Кристофером инспектор не встретился. Однако этот визит в некоторой степени удовлетворил его любопытство в отношении повседневной жизни богатого человека. В каком-то смысле это заставило его ворчать пуще прежнего, особенно что касается отсутствия соответствующего персонала в таком большом поместье. У ворот его встретил молодой иностранец, садовник, высокий блондин, и сказал, что ему велено отвезти инспектора к экономке на машине. Инспектор предложил пройтись пешком. По переносной рации уоки-токи юноша сообщил шоферу о том, что тот свободен, и они отправились к вилле.

— Ваш водитель может зайти во флигель, — сказал молодой садовник.

— Нет-нет. Он очень хорошо припарковался здесь в тени. — Пешая прогулка дает возможность задать пару импровизированных вопросов. — Это ваша основная работа?

— В саду — да, то есть... В данный момент я работаю здесь, потому что у меня каникулы. Я приехал из Англии, изучаю там садоводство в колледже.

— Вы из Англии? Вы хорошо говорите по-итальянски.

— Для иностранца, вы имеете в виду. Конечно, я ведь научился флорентийскому акценту у других садовников. Поверьте, это лучше, чем тот ужасный английский акцент, который вырабатывается, когда учишь язык, вместо того чтобы просто разговаривать на нем. По-любому, работа здесь лишь украшает мое резюме, а я приезжаю сюда уже четвертый раз. Я бы хотел, когда получу диплом, остаться здесь навсегда. — Он замедлил шаг, повернулся к инспектору и, понизив голос, хотя вокруг не было ни души, сказал: — На самом деле я вроде бедного родственника.

— Родственника?

— Дальнего. Очень дальнего и очень бедного, — засмеялся он. В темно-голубых глазах юноши засверкали веселые искорки, но говорить он продолжал шепотом. — Моя мать приходится ему дальней родственницей. Внучка троюродного брата или что-то вроде этого, кого-то, кто женат на ком-то из семьи матери сэра Кристофера. Она написала обо мне сэру Кристоферу, потом мы получили вежливый ответ, и вот я здесь.

— И как вы с ним ладите?

— О, он очень любезный. Каждое утро он приходит поговорить с нами, в основном, конечно, со старшим садовником. Тот родился здесь и по завещанию отца сэра Кристофера унаследовал коттедж. Вон там, видите? Между двумя виноградниками.

— На том холме? Там живет садовник? — в изумлении воскликнул инспектор.

— Нет! — Шепот юноши стал настолько тихим, что инспектору пришлось остановиться и наклониться к нему ближе. — Коттедж садовника намного ближе и ниже по склону, вы можете только крышу разглядеть. А тот дом наверху, вместительная вилла для гостей сэра Кристофера, для высочайших особ, писателей, артистов и миллионеров. Экономка может вам кое-что об этом рассказать. Она говорит, хобби его отца было коллекционирование антиквариата, а хобби сэра Кристофера — это встречи со знаменитостями. Она этого не одобряет. А мне это кажется достаточно безобидным времяпрепровождением. К тому же оно принесло ему звание рыцаря.

— Я думал, его хобби — живопись.

— Боже мой, нет! К этому он относится серьезно. На мой взгляд, это менее безобидное занятие. Комплекс социальной защиты... Понимаете, что я имею в виду?

— Я... Нет-нет, я вас не понимаю.

— Некоторые появляются на свет с серебряной ложкой во рту... Или, как бы вы сказали, в шелковой сорочке... Они думают, что могут быть кем им только вздумается, даже выдающимися художниками, не обладая ни каплей таланта. Поскольку богатые люди тратят всю свою жизнь на то, что у них не получается, особенно в области искусства, это выглядит по-настоящему жалко. Они должны знать об этом. Как бы они ни старались, они все равно ничтожны и смешны. Вы согласны? Хуже всего, что в некоторых профессиональных областях это срабатывает. Например, в ландшафтном дизайне, чем я хочу заниматься. Если удача отвернется от меня и мне не удастся остаться здесь, у меня нет никаких шансов. А я вижу много людей, которые занимаются именно тем, что им по душе, и не потому, что у них талант, а потому, что им в наследство достался хороший дом и земля или повезло заключить выгодный брак. Я бы поменялся с сэром Кристофером жизненными устремлениями. То есть я могу себе позволить коробку с красками и холст, но мне приходится работать со всем этим. — Жестом он указал на окружающие растения.

Инспектор посмотрел вокруг на «все это» и понял мысль молодого человека.

— По мне так очень досадно, что к нам больше не приезжают знаменитые гости. Мои потенциальные клиенты, вы понимаете. Теперь на вилле для гостей никого нет. А что представляет собой главная вилла? Вы были внутри?

— Всего минуту. Вы хотите сказать, что вы там не были? — удивился инспектор.

— Никогда, даже не заглядывал. О моем приезде сэру Кристоферу сообщил старший садовник, и, если бы он вдруг пришел сюда и увидел меня, я сомневаюсь, что он бы меня узнал.

Последнее замечание напомнило инспектору об обстоятельстве, которое больше всего ставило его в тупик.

— Почему здесь так мало людей? Конечно, я здесь только второй раз, но я не встречал никакой прислуги, кроме секретаря.

— Вы и не должны видеть прислугу в таком доме, инспектор.

— Да, пожалуй, вы правы... Я не подумал.

— Хотя вы верно подметили. Например, кроме меня и старшего садовника здесь работают еще шесть садовников, которые живут за пределами поместья, большинство из них сейчас в отпуске. Для сада наступил мертвый сезон. В такое сухое и жаркое время даже сорняки не растут. Сам старший садовник тоже уйдет в отпуск на весь август. А что касается дома, то, поскольку из-за плохого самочувствия бедного старикана гостей на вилле сейчас нет, из прислуги, живущей здесь, никого не осталось, кроме экономки и повара. После того крупного ограбления ушел дворецкий, а нового на работу не взяли, горничные и судомойки приходят только наводить порядок. Повариха сейчас в отпуске, вместо нее на месяц взяли англичанина. Экономка уходит в отпуск в августе и, судя по ее настроению, я не удивлюсь, если она сюда не вернется. Старший садовник говорит, это из-за того, что вы сняли ее отпечатки пальцев. Вы ведь ее не подозреваете, правда?

— Конечно нет. Меня здесь не было, но я уверен, что отпечатки пальцев взяли у всех, кто работает в доме. Это для того, чтобы исключить их из круга подозреваемых. Проверки требуют только неопознанные отпечатки и те, что были обнаружены в неположенном месте.

— Они думают, что виноват бедняга Джорджо. Ну, потому что он албанец. Экономка все бубнит об иностранцах в доме. И конечно, в моем присутствии.

— Если она так расстроилась по этому поводу, наверно, надо поговорить с ней, пока я здесь.

— Вы ее все равно не успокоите. В спальне отца сэра Кристофера могут быть только ее отпечатки, и она об этом знает. Она сама убирает в этой комнате. Кроме нее, туда никто не заходит. Только лишь когда у сэра Кристофера сентиментальное настроение, он идет туда и беседует со своим умершим отцом. Она впускала его в комнату и, по правде говоря, подслушивала его разговоры. Ключи у нее. Так что сами понимаете.

— Ключи можно подобрать.

— Я знаю. И грабители надевают перчатки, а экономки нет. Его расчески... вы представляете... что за глупая идея. Думаю, здесь все придет в упадок. Конечно, если уйдет экономка, кому-то это будет только на руку... Полагаю, вы все знаете о большом ограблении, произошедшем несколько лет назад?

— Да. Кажется, вы тоже обо всем все знаете.

— О да. Видите ли, большую часть времени садовники работают в паре, и нам приходится подыскивать интересные темы для бесед. Не все же время обсуждать нашествие тли. Ну, вот мы и пришли. Удивлюсь, если вам удастся с ним повидаться. Говорят, ему было очень плохо вчера и сегодня утром. Полагаю, бедняга не в духе. Я думаю, он хороший человек. Все здешние рабочие его любят, и для меня это самый значимый показатель. Во всяком случае, я действительно очень бы хотел продолжать работать здесь после... Надеюсь, вы с ним встретитесь. Старший садовник говорит, и экономка тоже, что вы ему очень понравились. Кстати, меня зовут Джим. Нам надо будет как-нибудь поговорить...

Инспектору не удалось встретиться ни с сэром Кристофером, ни даже с раздраженной экономкой. Он только успел подумать, возможно, молодой садовник надеялся, что инспектор замолвит за него словечко, — мысль, конечно, нелепая, хотя парень ему приглянулся, — когда в дверном проеме появился Портеус, и мальчишка исчез, будто по мановению волшебной палочки, не издав больше ни звука.

— Прошу прощения, но сэр Кристофер нездоров, очень плохо себя чувствует. Боюсь, вы напрасно приехали.

— Ничего страшного. — Инспектор достал несколько листов бумаги из папки и отдал Портеусу. — Если можно, передайте бумаги сэру Кристоферу, пусть прочтет и подпишет. Это официальный протокол осмотра места происшествия. Копия остается у него для страховой компании.

— Да-да. Адвокат ознакомится с бумагами. Он сейчас с сэром Кристофером. — Портеус замешкался и, очевидно, передумал так бесцеремонно прогонять инспектора. — Пойдемте со мной.

Во всяком случае, на этот раз не на кухню. Они пересекли зал с высоким куполом и выложенным мозаикой полом. В центре зала находился фонтан без воды. Затем свернули налево и какое-то время шли молча по слабо освещенным коридорам. После секретарь проскользнул в комнату, а инспектор остался ждать у двери. Оставив дверь слегка приоткрытой, Портеус придерживал ее рукой. Инспектор, как ни старался, ни слова не смог разобрать из того, что было сказано в комнате. Потом Портеус вышел и, убегая куда-то, велел ему ждать. Через некоторое время дверь снова приоткрылась, и послышался голос сэра Кристофера, слабый и взволнованный.

— Небольшое наследство, особенно... — Что он сказал? Все продолжает что-то повторять. Он пьяный? По этой причине за инспектором сначала послали, а потом не приняли?

— Не волнуйтесь. К завтрашнему дню я все напишу.

— Со-бе-но! — И эти бутылки в саду в тот день. Быть может, инспектор под впечатлением сонной красоты летнего сада все идеализировал и, возможно, сэр Кристофер закрыл глаза и забыл о присутствии инспектора не из-за приближения смерти, а из-за солидной порции алкоголя.

Послышался едва различимый шепот, и из комнаты, мягко закрыв за собой дверь, вышел адвокат. При виде адвоката у инспектора глаза полезли на лоб. У него были необычные темно-голубые глаза, обрамленные густыми мягкими ресницами, сами по себе очень красивые, но что особенно поразило инспектора, это его юный возраст. Безусловно, адвокат такого солидного человека, как сэр Кристофер, должен быть зрелым, опытным специалистом. Конечно, возможно, это просто младший партнер по бизнесу из адвокатской компании. Надо заметить, выглядит очень состоятельным. Или это опять сказывается возраст инспектора?

— У вас для меня что-то есть? — Он достал из внутреннего кармана золотую ручку и пухлой рукой с маникюром поставил крохотную подпись на одной из копий протокола осмотра места происшествия. Не проронив ни слова, вторую копию он оставил у себя. Молодой человек провел инспектора обратно большую часть пути, по которому тот пришел сюда с таким видом, будто вел на веревке медведя.

— Прямо и до конца зала.

— Спасибо. Дальше я сам найду дорогу. — Инспектор не стал торопиться, используя возможность заглянуть в темноту украшенного фресками свода. Инспектор почти на цыпочках подошел к фонтану, интересно, его включали когда-нибудь, скорее всего, нет. Мраморный бассейн фонтана был сухим и пыльным.

«Из-за плохого самочувствия бедного старикана гостей сейчас нет», — вспомнил он слова молодого садовника.

Весь дом, по мнению инспектора, выглядел каким-то засушенным, пыльным и очень унылым. Внимание его привлек шум справа. Кто-то плакал. Из-за приоткрытых двойных дверей пробивался свет. Мальчишеский голос отказывался от чего-то, что инспектор не мог понять, хоть и разобрал пару слов. Затем этот же голос перешел на рыдания. Инспектор замер на месте. В дверную щель он увидел руку, он не сомневался, это рука Портеуса, который ласково гладил по плечу мальчика. Тот повернулся к свету и поднял вверх заплаканное лицо. Портеус не похлопывал его утешительно, а нежно водил рукой по спине.

Тихо, как только смог, инспектор вернулся обратно к двери, через которую пришел сюда, затем снова, громко топая, прошел по залу. В этот раз, когда он проходил мимо двойных дверей, они были плотно прикрыты.



Инспектор рассказал Лоренцини всю эту историю скорее для того, чтобы отвлечься от новостей, которых они ждали, сидя в больничном коридоре в час ночи. Сейчас все эти люди казались ненастоящими. Услышанное не произвело на Лоренцини особого впечатления, он лишь пожал плечами.

— Значит, они там все гомосексуалисты, включая этого сэра, как бишь его. И если ему больше не о чем переживать, как об украденных расческах...

— Еще о его здоровье, — напомнил инспектор. — Они сказали, вчера и сегодня ему очень плохо.

— Значит, в комнате был адвокат? — Закоренелый тосканец Лоренцини всегда говорил то, что думал. — А вы, наверно, думали, что они позовут доктора.

— Ну да. Как же еще... Конечно, я там был всего минуту. Возможно, там и был доктор, но у меня создалось впечатление, что его больше волновало, кому оставить свою недвижимость, чем то обстоятельство, что он скоро умрет.

— Мне бы его проблемы... Вон та медсестра не нас ищет?

Она искала именно их, но только для того, чтобы отправить домой.

— Если она доживет до завтра, хирург сделает рентген и решит, нужно ли проводить операцию.

— Есть ли у нее шансы выжить?

— Нет, но, если она выживет, ее ждет безрадостное будущее. Мы будем признательны, если вы установите ее личность.

— Конечно. Мы с вами свяжемся.

Они размяли конечности и, покинув прохладу большой приемной, окунулись в удушающую темноту улицы. Молодой карабинер, которого оставили на водительском месте, вышел из машины, чтобы пересесть на заднее сиденье. По его голосу и шатающейся походке можно было без труда определить, что, пока их не было, он заснул, а сейчас старается это скрыть.

Они ничего ему не сказали. Лоренцини привез их обратно к Питти и уехал домой на своей машине. Нащупывая в кармане ключи, инспектор никак не мог выкинуть из головы образы, которые по очереди всплывали у него перед глазами. Доверчивая улыбка девушки, когда она дрожащей походкой шагнула в его сторону... Что она тогда сказала? Как ей показалось, кто он? Потом вспомнилась обмякшая маленькая тушка бедного кролика, с которого собираются снять шкурку. Он тихо зашел в квартиру, молясь, чтобы слабый стук двери разбудил Терезу и она бы с ним поговорила.

— Салва?

Поначалу она ничего ему не сказала. Внимательно вглядываясь в его лицо, она выслушала рассказ о девушке, затем заставила помыться и лечь в постель и принесла ему немного ромашкового чая с медом.

После она легла рядом, оставив зажженным ночник, чтобы он мог пить чай и слушать ее. Ему было все равно, о чем она говорит. Она никогда этого не понимала и в молодости обижалась, если он говорил: «Какая же ты у меня болтушка!» Он всегда говорил это с нежностью, он даже не подшучивал над ней. Он просто удивлялся, какое удовольствие она испытывает, разговаривая с ним, поскольку сам он и двух слов связать не мог.

— Не останавливайся. Я не хочу, чтобы ты молчала.

— Я попусту трачу силы. Ты же ни слова не слышал из того, что я сказала.

— Неправда. Я слушаю, ну, честно, я слушаю.

Тереза была права. Он не слышал ни единого ее слова. Он слушал ее, слушал ее голос, наслаждался ее близостью, растворялся в ее любви. Это всего лишь одна из обычных размолвок, которые случаются во всех прочных семьях, где продолжительный брак длится не потому, что они понимают друг друга, а потому, что они принимают друг друга такими, какие они есть. Тереза забрала у него пустую чашку и продолжала говорить, чувствуя, что сейчас ему нужно именно это. Сперва она выразила свое мнение о произошедшем, а затем спокойно и естественно переключилась на их домашние проблемы. Следующий учебный год Джованни, окружающих их людей, родственников и друзей. Потом подробно рассказала, как прошел ее день. Тото получил четверку за контрольную по математике, водопроводчик еще не приходил. Тереза говорила, а он обнимал ее, погружаясь в ее успокаивающий шепот, ему необходимо было чувствовать вибрацию ее голоса у себя на груди. Его сердцебиение становилось более спокойным, а дыхание более ровным. Через какое-то время он наконец заснул. Во сне он почувствовал прохладу и понял, что Терезы рядом нет. Он знал, что она мягко высвободилась из его медвежьей хватки и потянулась выключить ночник.

История о девушке, выброшенной на шоссе, заслужила лишь небольшой абзац на странице местных новостей газеты «Ла Национе». Это сообщение не тянуло на сенсацию. Всего-навсего очередная албанская проститутка, да к тому же пока еще живая. Такое происходит слишком часто, и те, кто не принимают участия в митингах против нелегальной иммиграции, обратят на эту новость ровно столько же внимания, сколько на проблему уличных собак, которых с наступлением в августе сезона отпусков ожидает такая же печальная участь. Вырезанная из газеты статейка лежала у инспектора на столе, когда тот вернулся с неутешительными новостями из Земельного кадастра. Инспектор просматривал вырезку, когда зашел Лоренцини.

— Вам прислали отчет.

Инспектор взял бумаги.

— Ты нашел Дори или Марио по тем телефонам, что я тебе переписал?

— Марио нашел. Я оставил сообщение на автоответчике, и он перезвонил мне около часа назад. Еще не поженились, но уже все решено. А эта девушка действительно та, о которой вы думали. Дори уже слышала об этом. Я нашел у нас в файлах копию письма Дори к ней. Ее фамилия... подождите, я записал, но не могу прочитать... Н-Д-О-К-Е-С... Зовут Энкеледа, восемнадцать лет. Проблема в том, что ее адрес совершенно бесполезен. Нужно искать подходы к тем, кто переправляет сюда этих девчонок. По всей видимости, к тому времени, когда Дори с ней познакомилась, она уже сбежала из дома из какой-то горной деревни на севере, где ее хотели насильно выдать замуж.

— Значит, ее никто искать не будет, так? Для них она уже давно умерла. Передай этот адрес капитану Маэстренжело для дела Лека Пиктри. Напиши мне, как ее зовут. Я позвоню в больницу, узнаю, может, есть какие изменения.

Изменений не было. Девушка в сознание не пришла. Операцию назначили на завтра. Инспектор положил трубку. Воспоминание о маленьком обмякшем теле преследовало его. От албанцев-нелегалов он перешел к раздумьям о том, что молодежь разъезжает сегодня по всему миру, и, если один из его сыновей сбежит куда-нибудь за границу... Нет, он этого не допустит. Его дети никуда одни не поедут, пока не станут совершеннолетними... Только вот когда мы перестанем думать о своих детях как о детях? Когда уйдет страх? Он уйдет рано или поздно? Уйдет ли он вообще, если видишь то, что инспектор видел каждый день? Он знал, что некоторые из его сослуживцев зашли так далеко, что следят за своими детьми-подростками, опасаясь, как бы те не попали в плохую компанию, не начали принимать наркотики. Это совершенно неправильно, но, если он почему-либо всерьез испугается, не поступит ли он сам точно так же?

На столе перед инспектором лежал протокол вскрытия тела Сары Хирш. Вряд ли чтение протокола улучшит его настроение, но зато он отвлечется и по меньшей мере сможет сосредоточиться.

Инспектор действительно отвлекся. Настолько, что забыл обо всем на свете.



Прокурору города Флоренции, Итальянская Республика.

15 числа текущего месяца нижеподписавшийся патологоанатом, доктор Федерико Форли, Институт судебно-медицинской экспертизы города Флоренции, был вызван по адресу Сдруччоло-де-Пит-ти, 4, для проведения внешнего осмотра трупа САРЫ ХИРШ, после чего было произведено вскрытие указанного трупа. В ответ на отдельный запрос судьи предоставляю следующее заключение:

Смерть наступила приблизительно за семьдесят два часа до обнаружения трупа.

Причина смерти: инфаркт миокарда левого желудочка...


Инспектор с облегчением откинулся на спинку кресла. В понедельник Сара Хирш пришла к нему на прием, затем вернулась домой и, как обещала, позвонила своему адвокату. Очевидно, она выложила ему свои пресловутые козыри. В тот же вечер, как свидетельствуют соседи, а также результаты вскрытия, кто-то проник к ней в квартиру и стал запугивать ее, пытаясь лишить этих самых козырей. По словам бакалейщика, у нее были проблемы с сердцем. Она умерла от страха. Она умерла по ошибке. Если бы она назвала шифр сейфа, когда к ее горлу приставили нож, она была бы сейчас жива и старалась бы заставить инспектора или какого-нибудь психиатра поверить в ее историю, ничего толком не рассказывая.

Далее в протоколе вскрытия перечислялись раны Сары Хирш, которые не являлись причиной ее смерти: поверхностное ножевое ранение с левой стороны горла, лоскут кожи задран вверх, открытая черепно-мозговая травма при ударе головой о мраморный пол. Судя по фотографиям, именно рана на голове была причиной кровопотери. Кровотечение было сильным, но недолгим. Инфаркт оказался обширным, и именно это ее убило. Теперь прокурор потребует дополнительного и подробного отчета об этих поверхностных ранениях, по которым можно восстановить обстоятельства смерти погибшей.

Инспектора же больше волновало, что последовало потом. Они растерялись? Мертвое тело не входило в их планы. В их планы входила открытка с угрозами, предупреждающие визиты в квартиру, нож в прихожей, то есть вещи, кроме, пожалуй, ножа, указывающие на беспринципного хозяина квартиры...

«Мы знаем, где ты живешь...»

Да, это определенно указывает на беспринципного хозяина квартиры. Со своей стороны, Сара Хирш должна была позаботиться о своей безопасности и принять соответствующие меры. Для кого-то она представляла угрозу, кто-то от нее защищался. Вот если бы Земельный кадастр вовремя обновляли! Все здание, где находится квартира погибшей, было зарегистрировано как собственность Джейкоба Рота. Никчемный, пытающийся спасти свою шкуру чиновник утверждал, что данные кадастра ни в коем случае не могут быть просрочены более, чем на два года, но инспектор знал, что все это полная чушь. Семья Росси заключила договор о купле квартиры два года назад, да и Ринальди, скорее всего, являлся собственником как своего магазина, так и квартиры на втором этаже. Теперь оставалась надежда лишь на Реестр недвижимости, располагавшийся на виа Лаура, как на первую инстанцию, где покупатели регистрировали свою недвижимость. Задержка в передаче данных в Земельный кадастр могла быть вызвана бюрократическими проволочками и неразберихой. Конечно, бывают еще незарегистрированные собственники, в течение многих лет уклоняющиеся таким образом от выплаты налогов. Сначала имя Джейкоба Рота вселило в инспектора надежду. Имя, без сомнения, еврейское, и это могло означать наличие дружеских отношений, возможно, приватную договоренность без заключения договора об арендной плате. Такое случалось, иногда договариваются о невысокой плате за квартиру или, например, о том, что съемщик не вносит квартплату, но при этом берет на себя расходы по содержанию и ремонту жилья. Отсюда затруднения Сары, когда потребовались деньги на ремонт фасада и крыши.

Настало время обеда, и инспектору пришлось прервать свои размышления. Плотно подкрепившись, он отправился в Палаццо-Веккьо, чтобы просмотреть записи государственной регистрации рождений, браков, разводов и смертей. Среди живых Джейкоба Рота он не нашел, и неудивительно, ведь в распечатке Земельного кадастра указано, что Рот родился 13.06.1913 г. в Лондоне в Великобритании. Впрочем, записи о смерти Джейкоба Рота инспектор тоже не нашел.

— Чтобы владеть здесь домом, — заметил прокурор, когда с этими новостями инспектор появился у него в кабинете, — ему не обязательно жить здесь. Если он родился в Лондоне, быть может, он вернулся туда.

— Да... Просто...

Прокурор молчал, а инспектор, к своему собственному удивлению, сказал достаточно твердо:

— Просто у меня такое ощущение, что искать нужно в этом городе. Сара Хирш дала мне лишь пару кусочков от мозаики, которую я должен собрать, все остальные составляющие находятся тут, во Флоренции. Может быть, это ее слова, а может быть, ее интонация. Я бы хотел дословно вспомнить все, что она говорила, но... Вам не кажется, если бы корни этого дела уходили куда-то еще, она бы туда уехала? Она ведь не была одной из тех, кто после войны остался без гражданства. У нее был паспорт. К тому же... Она нервничала, она была напугана, но при этом абсолютно убеждена в своей правоте. Совершенно уверена.

Разглядывая сигару, прокурор по-прежнему молча ждал.

— А потом еще и война... Она еврейка, но они окрестили ее... — Инспектор нахмурил брови, не в состоянии логически обосновать связь этих фактов.

— «Если бы все было так, как должно быть», — спокойно напомнил прокурор. — Эти слова приведены в заключении психиатра. Инспектор, мы должны выяснить, кто ее отец. Думаю, нам также надо найти этого Джейкоба Рота, которому принадлежит или принадлежал дом. А что, если он ее отец? Представьте, что так и есть. Непонятно только, почему сестра Джон Долорес пыталась скрыть этот факт.

— Деньги. Мы не знаем, сколько их поступило. Возможно, их было много, и ей не нравится, что на банковском счете монастыря хранятся большие суммы еврейских денег.

— В таком случае, — сказал прокурор — у нас больше шансов вытащить из нее правду. Если дело в ложном стыде за свой монастырь, а не в тайне исповеди, тогда еще один краткий визит к благочестивым сестрам может оказаться полезным. Я займусь этим. Что вы намерены предпринять дальше?

Инспектор не обратил внимания на этот странный вопрос. Он с неизменным уважением и осторожностью наблюдал, как прокурор ведет дело, и, сам того не замечая, с головой погружался в процесс и увлекался расследованием, словно бульдог, полностью поглощенный своей сахарной костью. Сейчас он как раз пребывал в таком состоянии. Поэтому он также не заметил, что делает то, чего никогда в своей жизни не делал: с легкостью объясняет, какими будут его дальнейшие действия. Он хотел какое-то время побыть один в квартире Сары Хирш, где уже убрали свидетельства совершенного преступления, и он мог спокойно побродить по ее комнатам, посидеть на ее кровати, почитать корешки книг на ее полках, познакомиться с вещами, которые были очевидцами ее жизни. Он не торопился признаться даже себе самому, что намерен навестить Сару Хирш, выполняя данное ей обещание. Вооруженный письменным разрешением и связкой ключей, он вернулся в дом 4 на Сдруччоло-де-Питти.

— Итак... — произнес инспектор в безмолвной гостиной.

Что «итак»? Ничего, кроме того чувства, которое охватывает ребенка, когда он остается один дома. Немного пугающее, но в большей степени волнующее чувство. Нет никого, кто бы сказал: «Не трогай», никого, кто бы пожалел и рассеял ужас темных углов. Вокруг было столько возможностей: раскрыть секреты взрослых, распахнуть запертые комоды, прочитать чужие письма. Ни одна чужая земля, ни одна далекая планета не хранит в себе столько секретов, сколько хранит дом, оставленный без присмотра, дом, в котором совершено жестокое убийство. Однако место преступления, где снуют следователи и эксперты, теряет это волшебство. Услышать и понять, что говорит дом, можно только в одиночестве и тишине.

Ставни в гостиной были закрыты. Инспектор включил свет, внимательно осмотрел софу, еще, казалось, хранящую очертания тела Сары Хирш, и уселся на нее с намерением оглядеться вокруг. Ринальди был прав, сказав, что в квартире нет ничего, что соответствовало бы его уровню. Хотя все вещи вполне приличные. В комнате не было ни мебели массового производства, ни представляющей собой произведения искусства. Это не те вещи, что по одной стоят на фоне парчовых драпировок в витрине антикварной лавки на виа Маджо. Инспектор не мог представить, чтобы Сара или ее мать выбирали эту мебель. И расставлены вещи тоже как-то странно. Без сомнения, сейчас он сидел на месте Сары. Справа стоял стол, на нем небольшой серебряный поднос, куда можно положить очки или поставить чашку с кофе, пока... Пока что? Пока читаешь? Светильник над головой со стеклянными каплями и полудюжиной лампочек в виде свечей не давал столько света, чтобы можно было читать, а других в комнате не было. Итак... Пока что? Пока смотришь вперед прямо на дверцы высокого дубового шкафа? Раньше мебель расставляли вокруг камина. Теперь ее чаще расставляют вокруг телевизора. Инспектор подошел к шкафу и открыл дверцы. Внутри оказались большой телевизор и видеомагнитофон. На нижней полке он нашел бутылку коньяка и стеклянную колбу. Еще больше инспектора заинтересовало, чего он не нашел на пустой полке прямо над телевизором. Инспектор закрыл шкаф, решив еще раз побеседовать с Лизой Росси, маленькой девочкой из квартиры этажом выше.

— Вся полка забита... Ну, почти вся. Мы иногда смотрели кассеты, если я заканчивала делать уроки до возвращения мамы. Правда, они мне не особо нравились. Большинство черно-белые, а такие фильмы всегда грустные, да? Потому что там про людей в старые времена. Это связанно с секретом?

— Пока еще не знаю. Может быть.

— А мой секрет, он важный? Я никому не рассказала.

— Очень важный. Ты умеешь рисовать?

— Рисовать? Не очень-то. У меня никогда в школе по рисованию не было пятерок.

— А ты можешь нарисовать вещи из сейфа синьоры Хирш? Подсвечники, например? Попробуй... Вот здесь в моем блокноте.

— Они были вот такие... Плоские и там много свечек, только я не помню сколько. Криво получилось, я же говорила, я не умею рисовать.

— Ничего, нормально. А остальные вещи?

— Это я не могу нарисовать. Там была какая-то одежда с бахромой... мне кажется, это длинная юбка, но она ни разу не разворачивала ее... и маленькая шляпка. Все остальное просто книги. Она показывала мне только фотографии. Про другие вещи она ничего не рассказывала, но я их видела.

Инспектор колебался: ни в коем случае нельзя наводить свидетеля на нужные мысли, намекать ему на то или иное обстоятельство. Но он все же был вынужден подсказать девочке ответы на вопросы. Если все видеокассеты исчезли, значит, на то была причина. Должно быть, они знали, что там лежит кассета, представляющая для них особый интерес, кассета, на которой записан не любимый классический фильм, а нечто совсем другое. Они не стали бы бродить по квартире в поисках нужной вещи, когда у них на руках неожиданно оказался труп. Они сгребли в кучу и утащили все, что попалось на пути, и как раз того, за чем они пришли, в сейфе не оказалось. Нельзя девочке подсказывать... Лиза терпеливо смотрела на него спокойным взглядом серых глаз.

— Она хранила все фильмы в шкафу на полке над телевизором? Ты не видела видеокассеты еще где-нибудь? — Не подсказывай ей, можешь упомянуть любое место, кроме сейфа. — Может быть, в комоде, Лиза? Иногда люди прячут ценные для них вещи в комоде. Ты когда-нибудь...

— Нет! Нет! Никогда, я никогда не... Позовите маму!

Из глаз девочки брызнули слезы, бледное лицо вспыхнуло огнем. Что он такого сделал? Дверь за его спиной оставалась открытой.

— Синьора!

— Что случилось? Что вы ей сказали? — В комнату вбежала Линда Росси. Громко всхлипывая, девочка кинулась к матери и уткнулась лицом ей в грудь.



— Зачем же вы это сделали? — удивился прокурор, продолжая курить свою короткую сигару и глядя при этом на инспектора без тени раздражения. — В комнате всегда должен присутствовать родитель или хотя бы свидетель. Мы живем в непростое время, инспектор, в такое время, когда уже невозможно ласково погладить ребенка по голове. Теперь девочка может что-нибудь выдумать. Она ничего не сможет доказать, да ей и не нужно этого делать.

— Но с чего вдруг...

— Без сомнения, ей есть что скрывать, что-то до смешного незначительное, на что вы случайно ей указали. И спровоцировали ситуацию, которая может навести ее на мысль обвинить вас в своих слезах вместо того, чтобы рассказать всю правду. Остается ждать, сделает ли она это. Пока вы там были, она сообщила что-нибудь любопытное?

— Ни слова. Она только плакала и плакала. Билась в истерике. Мне никак не следовало туда ходить. О чем я только думал? Вы тот человек... Я должен был сразу позвонить вам, когда заметил, что кассеты пропали. Я занимаюсь не своим делом... Я не следователь...

— По этому делу вы как раз ведете следствие, инспектор, и то, что вы поднялись в квартиру этажом выше, совершенно естественно. Единственное, чего вам не следовало делать, — это разговаривать с ребенком наедине.

— Да. Хотя о том, о чем она говорила мне... об этом секрете Сары Хирш... свою мать она в него не посвящала, так что она бы не стала говорить со мной об этом в ее присутствии.

— Ну, тогда в присутствии карабинера или кого-нибудь из вашего участка... впрочем, теперь уже все равно. Если вы появитесь там вдвоем, бедняжка подумает, что вы пришли ее арестовать за преступление, которое, по ее мнению, она совершила. Мы расследуем убийство, и как бы ни были не связаны с этим ее детские шалости, наши действия могут только ухудшить ее психическое состояние. Так что продолжайте расследование. Я поговорю с синьорой Росси и улажу ситуацию. Положитесь на меня.

Инспектор вернулся к себе в участок. Он положился на прокурора, но был очень подавлен.

Прокурор хороший человек, у него за плечами многолетний опыт работы инспектором по делам несовершеннолетних. Если кто и мог исправить положение, так это он. Больше всего инспектора угнетало то, что на себя он полагаться больше не мог. Конечно, сам он тоже много лет работает с обитателями своего участка, успешно строит взаимоотношения с ними. Для них он был тем человеком, к кому они могли обратиться со своими самыми серьезными и самыми мелкими проблемами. Инспектор никогда не забывал об этом. И постоянно ворчал по поводу того, что в приемной набирается так много людей, которые не станут разговаривать ни с кем, кроме него. Единственного человека, на которого они могли положиться. А теперь его обвинят в том, что он приставал к ребенку? Если такое может произойти, значит, он действительно не заметил, как настали опасные времена, и все продолжает по старой привычке гладить по головам маленьких мальчиков и успокаивать потерявшихся маленьких девочек. Зайдя в приемную, он с ужасом вспомнил, как однажды в этой самой комнате маленькая потерявшаяся девочка в истерике стащила с себя всю одежду, а он — без свидетелей! — успокаивал ее и одевал, как мог. От этой мысли его кинуло в жар. Инспектор закрылся у себя в кабинете, забыв заглянуть по обыкновению в комнату дежурного. Он сел за стол и принялся обдумывать свое положение. Когда он уходил, Лиза все еще громко рыдала. Поток ее слез оказался таким неожиданным, таким внезапным, что он совершенно растерялся. Он не смог правильно отреагировать, не дотронулся до девочки, не попытался ласково погладить ее густые волосы, а сразу же позвал ее мать. Да и слава богу!

Однако на самом деле он вовсе не был благодарен Господу за собственную реакцию. Все было неправильно. Это конкретное происшествие может остаться без последствий. Но коли мир вокруг так изменился, то для него там места нет. Если он не может выполнять свою работу так, как считает нужным... А как он считает нужным ее выполнять? Забыть о своем обещании перед Сарой Хирш, пока уже не стало слишком поздно? Так вот как он заботится о жителях своего участка? И если сейчас его обвинят в том, чего он не делал, не поделом ли ему, раз уж никто не обвинил его за то, что он сделал? А он дважды подвел Сару Хирш. Он не смог сохранить ей жизнь и не может найти ее убийц.

Инспектор сидел так какое-то время, перекладывая папки с одного конца стола на другой, открывая и закрывая их, делая вид, что читает. Дышать тяжело. Ему слишком жарко... Он забыл снять пиджак. Инспектор встал, чтобы сделать это, и остановился, забыв, зачем вставал. Несмотря на то что ему было очень жарко, в животе он ощущал что-то тяжелое и холодное, словно проглотил жабу. Вновь накатили воспоминания о следовавших одна за другой неудачах. Эта албанская девушка в больнице? Именно он, и только он, решил не заходить в квартиру. А сэр Кристофер Роутсли? «Значит, я тоже ваш подопечный. Приятно слышать». Напрасно старик радуется. Так уж трудно навестить больного человека! Гениальный сыщик был слишком занят расследованием дела Хирш. А потом было уже поздно. Ему стало так плохо, что не смог его принять.

— Нет-нет-нет... — Людям нет от него абсолютно никакой пользы, и ничего удивительного.

В кабинет заглянул Лоренцини:

— У вас кто-то есть?

— Нет.

— Мне показалось, я слышал, как вы...

— Нет.

— Вы собираетесь уходить?

— Нет.

— О... Здесь пара документов вам на подпись.

— Положи на стол.

Лоренцини оставил бумаги и исчез.

Жаба, поселившаяся в животе у инспектора, раздулась и стала еще холодней. Ему надо двигаться, что-то делать. Он открыл дверь и позвал карабинера из комнаты дежурного. Он решил съездить в больницу, посмотреть, как там эта девочка, сообщить им ее имя, сделать что-то полезное...

У него за спиной послышался голос Лоренцини:

— Понятия не имею. Он сказал, что никуда не собирается.




Глава седьмая


По дороге в больницу было много пробок. Инспектор смотрел на проезжающие машины, не замечая их. Он слышал, как карабинер за рулем постоянно комментировал происходящее. В ответ он лишь заставил себя промычать:

— Хм...

Только осознав наконец, что они припарковались и молодой человек настойчиво повторяет какую-то фразу, он переспросил:

— Что?

— Мне остаться здесь или вы хотите, чтобы я пошел с вами?

— Идите со мной. — Он велел ему отнести на сестринский пост адрес и имя девушки. — Потом ждите меня в машине.

Инспектор шел по коридору, заглядывая в каждую палату, к нему вышла молодая медсестра и попыталась его остановить, говоря что-то о часах посещения.

— Да... Спасибо... — он прошел мимо нее и замер в дверях палаты.

Голова пациентки была полностью забинтована, но он знал, что это она. В кровати она казалась совсем ребенком. Маленькое тело сплошь опутано трубками, глаза закрыты. Инспектор зашел в палату. В кровати напротив сидела еще одна пациентка и пристально вглядывалась в ручное зеркальце. Она была одета в яркий халат с вышитыми китайскими драконами. Инспектор с ужасом уставился на женщину. Его испугали не расшитые драконы. Наоборот, он не сводил с них взгляда, чтобы не видеть ее головы.

— Я услышала ваши шаги и подумала, что это мой муж. Иногда он тайком приходит в неурочное время. Знаете, как это бывает: у него свой ресторан, и часы посещений как раз приходятся на самый наплыв посетителей.

— Да... — Инспектор принялся еще внимательней рассматривать драконов.

Внезапно его осенило: она может подумать, что он разглядывает ее фигуру. Молодая стройная женщина. Он медленно перевел взгляд на ее лицо. Симпатичная. Много макияжа, губы такие же ярко-красные, как платье. Он быстро отвернулся и посмотрел на албанскую девушку. Энкеледа. Женщина за его спиной продолжала болтать. Казалось, она совсем забыла, что по какой-то причине ей отпилили макушку ее бритого черепа — словно сняли верхушку с вареного яйца, — а потом пришили обратно большими безобразными черными стежками. Сразу на ум приходит Франкенштейн. Вдобавок ко всему на самой макушке была дыра, из которой тянулась прозрачная трубка, и желтая жидкость сочилась в пластиковый контейнер, прикрепленный к голове пластырем. Скорее это сооружение, чем черные швы на красной ране, заставило инспектора отвернуться. По всей видимости, женщину это не задело. Ясно, что пришел он к Энкеледе, как ясно и то, что она не сможет с ним поговорить. Поэтому женщина продолжила свою болтовню:

— Когда вы вошли, я выщипывала брови, и я не могу бросить на половине, правда ведь? Надеюсь, вы не будете возражать, если я продолжу?

Как она может это делать? У инспектора свело живот при мысли о такой болезненной процедуре. Да к тому же брови располагаются так близко к поврежденному участку головы.

— Мой врач говорит, если пациентка начинает заботиться о своей внешности, это хороший знак. Сегодня утром, когда он делал обход, я как раз красила ногти. Ну, может быть, он прав, но я и так должна следить за собой, поскольку у меня свой бизнес, — я парикмахер! Как вам это? Вот уж не повезло так не повезло, правда? О, я знаю, конечно же они снова отрастут, но сколько для этого потребуется времени? Вот что я хотела бы выяснить. То есть я никак не могу появиться в салоне без волос, так ведь?

— Так.

— Как вы думаете, может, мне купить парик?

— Вряд ли...

— Знаете, более или менее приличные стоят целое состояние.

— Наверно.

— Но скоро я смогу вернуться на работу, так что, может, оно того и стоит. Что бы вы делали на моем месте?

Он не мог сказать ей того, о чем думал: он вопил бы от ужаса, если бы у него на макушке была дырка, из которой торчит трубка с желтой жидкостью. Кстати, а что это желтое?

— Конечно, говорят, чем чаще стрижешься, тем быстрее отрастают волосы, и я думаю, теперь они у меня будут более густые. Я так прикидываю, сейчас они длиной примерно в полсантиметра. Как вам кажется?

— О да, наверняка так оно и есть, да.

— Вы даже не смотрите. Ну, давайте, скажите мне правду.

Инспектор обернулся, стараясь не смотреть на нее.

— Полсантиметра, да, без сомнения. — Он снова повернулся к безмолвной фигурке в бинтах. На боковой перекладине кровати висел катетер.

— Бедная малышка пока не подает никаких признаков жизни. Я с ней много разговариваю и включаю ей радио. Говорят, это помогает.

— Да. — Больше бы помогло, черт побери, если бы он еще в квартире вытащил ее из лап тех мужиков.

— Вы бы сказали ей что-нибудь. Возьмите ее за руку, дайте ей знать, что вы здесь. Говорят, у нее никого нет... Албанка, да?

— Да.

— Даже если придет в себя, ей не на что особо рассчитывать. Мне медсестры все рассказали. Ее выкинули из машины, правильно? Еще несколько таких же случаев показывали в новостях. Вам нехорошо? Вы выглядите больным. Я думала, вы на своей работе уже привыкли к таким вещам. Аварии, убийства и все такое.

— Это... Вы тоже попали в аварию?

— Я? Нет. Опухоль головного мозга.

— Опухоль головного мозга? Но вы так хорошо выглядите, такая энергичная...

— Ну, во-первых, мне ее уже удалили. И теперь меня больше всего волнуют мои волосы. Вы только подумайте — лысый парикмахер! Нет, посмотрите на меня!

Она указала на свой череп, а инспектор сделал вид, что смотрит. С кровати за его спиной послышался тихий веселый смех. Они оба уставились на Энкеледу. Широко распахнутые темно-карие глаза девушки искрились весельем, она внимательно разглядывала сооружение на лысой макушке своей соседки.

— Вот молодец, милая, у тебя хороший смех. Я выгляжу как идиотка, правда? Идиотка! — повторила женщина, показывая на себя и улыбаясь.

— Идиотка! — хихикнув пару раз, невнятно, но вполне различимо ответила девушка.

Инспектор встал и нажал на кнопку вызова у изголовья кровати.

— Надо, чтобы ее сейчас же осмотрел врач.

— Медсестры займутся этим. Давайте послушаем, что она скажет, прежде чем они начнут с ней суетиться. — Женщина подошла к кровати и наклонилась: — Как тебя зовут, милая? Скажи нам свое имя. Меня зовут Марилена, — она указала на себя, — Марилена. А ты кто? Кто?

— Эн-ке-ле-да.

— Энкеледа. Очень хорошо. Посмотрите, она может двигать рукой.

Рука дрожала, и кисть обмякла, но не было никаких сомнений, куда указывала девочка.

— Идиотка. — Она снова засмеялась, в ее темных глазах светились искорки счастья. Внезапно она уронила руку, выражение ее лица изменилось, взгляд стал блуждать по комнате. — Ма-ма? Ма-ма!

— Она хочет к маме, вот оно что. Должно быть, она моложе, чем они думают. Не переживай, милая. Медсестры присмотрят за тобой, и инспектор здесь, он найдет твою маму и скажет ей, чтобы она пришла к тебе. Нет-нет, не плачь. Не надо!

Темные глаза девочки наполнились слезами, которые покатились по щекам.

— Ма-ма! Ма-ма! — отчаянно крикнула она слабым голосом. Нахмурившись, дрожащей рукой она потянулась к капельнице, словно голодный котенок, ищущий что-то.

— Больно? Это просто иголка... не трогай трубку, милая. Бедняжка. Больно?

— Больно! — Слабыми, трясущимися руками она пыталась сорвать с себя трубки. — Не надо больно! Не надо больно! Ма-ма! — Девочка расплакалась, слабые отчаянные рыдания сотрясали все ее тело.

Пробежав мимо медсестры, которая кричала ему что-то вслед, инспектор выскочил из палаты...



— Где мальчики?

— У себя в комнате, они уже поели.

— Наверняка играют в свой дурацкий компьютер. — Это было утверждение, а не вопрос, поскольку раздражающий шум, доносившийся из детской, не позволял ошибиться.

— Салва, ради всего святого! У них каникулы. А к тому времени когда они вернутся в школу, все эти компьютерные игры им уже надоедят.

— Я лишь хотел бы ужинать вместе, как одна семья, а не сидеть здесь вдвоем и слушать эти вопли.

— Ты хотя бы имеешь представление, который сейчас час?

— Нет, не имею.

— Понятно, сейчас без двадцати десять.

— Правда?

— Господи! Я с таким же успехом могу разговаривать со стеной. Твоя мать была права. Когда ты в таком настроении, с тобой бессмысленно спорить. Хочешь еще хлеба? Я думаю, ты вполне бы мог...

Инспектор машинально ел, впитывая в себя звук ее голоса, который не давал шевелиться поселившейся у него в животе жабе.

Из больницы он вернулся к себе в участок и один просидел в кабинете до сих пор. Он смутно помнил, как подписал несколько документов, которые Лоренцини оставил у него на столе, как отодвинул в сторону записку с просьбой кому-то позвонить, но он едва мог вспомнить, что он делал все остальное время. Вполне возможно, что он открывал и закрывал папки, перекладывал их с места на место, пролистывал их содержимое, словно искал что-то. Инспектор действительно что-то искал. В бумагах, которые он не глядя просматривал, этого не было, и бессмысленность процесса раздражала его, однако перекладывать папки ему было необходимо. Словно он артист пантомимы. Время шло. Ненужные бумаги, заплаканная Лиза Росси, дрожащая рука, пытающаяся вытащить из вены капельницу, по очереди проплывали у него перед глазами. Инспектор не мог никуда от этого деться. Нельзя закрыть глаза, чтобы не всплывали эти воспоминания. Он продолжал упрямо перекладывать бумаги. Росси... Записка Лоренцини. Он снова отложил ее в сторону, чтобы не испытывать тех мучений, которые она вызывает, но из рук не выпустил. О чем она говорила? Нет-нет... Не она, а бакалейщик. «Не нужно таскать тяжести...» Так вроде? Или это сказал Ринальди? Что сказал? «Должно быть, вы уже были у нее в квартире...» Нет-нет, это сказала Росси... Он придвинул записку к себе, не обращая внимания на ее содержание. Она сказала что-то про мебель. Голос Линды Росси отчетливо прозвучал у него в голове: «В здании очень мало движения, только синьор Ринальди вечно перетаскивает свою мебель из магазина в квартиру этажом выше и обратно». Инспектор свалил все папки в выдвижной ящик стола, с грохотом задвинул его и, откинувшись в кресле, уставился на карту Флоренции, висевшую на стене напротив. Он глубоко вздохнул, почти застонал, встал, подошел ближе и сердито посмотрел на Сдруччоло-де-Питти, несколько раз постучав по карте указательным пальцем.

— Не нужно таскать тяжести... — повторил он вслух слова бакалейщика. Вообще не нужно рисковать.

После он пошел домой. Без двадцати десять. Тереза смотрела последние новости, а он сидел рядом, бессмысленно глядя в телевизор. Добравшись до постели, инспектор заснул в тот же момент и за завтраком был так же молчалив, как и за ужином. Уже в участке, заглянув в комнату дежурного, он объявил:

— Я ухожу.

— Вы видели мою записку? Вам надо позвонить...

— Потом. Когда вернусь.

Лоренцини пристально посмотрел на него и спросил:

— Вам нужна машина?

— Нет. Я пройдусь пешком. Мне только через дорогу перейти, но я могу задержаться.

В этот день было еще жарче, хотя небо затянули облака, освещение было хмурым, но каким-то резким.

— Доброе утро, инспектор!

— О инспектор! Зайдете выпить чашку кофе?

Свет обжигал даже сквозь темные очки. Опустив очки в верхний карман, он промокнул глаза сложенным носовым платком, затем толкнул дверь антикварного магазина. Дверь оказалась запертой. Сквозь витрину он вгляделся в темноту магазина.

Лампа на маленьком столе горела, но комната была пуста. Наверняка кто-то находился в задней комнате.

Он постучал по стеклу, подождал, потом позвонил в дверь. Возможно, сзади во дворе были реставрационная мастерская и туалет. Однако, если Ринальди сейчас там, почему он запер дверь? Интуитивно он всегда чувствовал, когда дверные звонки и телефоны заливались в пустом помещении. Инспектор оглянулся на припаркованный грузовой мотоцикл, занимавший почти половину тротуара, и записал его номера. Затем он снова повернулся к табличке с именами возле дверных звонков. Его палец задержался над именем «Ринальди» на втором этаже и постепенно поднялся к имени «Росси». При удачном стечении обстоятельств он попросил бы Линду Росси открыть ему дверь подъезда и тем самым не дать Ринальди возможности подготовиться к его приходу. Уверенный в том, что Ринальди не было в задних комнатах магазина, инспектор был в равной степени убежден, что найдет его наверху в квартире. Но обстоятельства сложились неудачно. Дверь открылась, и из подъезда вышла Линда Росси с пластмассовым мусорным ведром.

— О инспектор, я так рада, что вы пришли. Вы не перезвонили мне вчера вечером, и я подумала... Я пыталась вам дозвониться, но мне сказали, что вы уже ушли. Надеюсь, вы не сердитесь на Лизу. Она всего лишь ребенок, и ее очень напугала смерть синьоры Хирш.

— Да. Да, конечно, она напугана.

— И конечно, ничего тут такого не было, хотя что-то, может, и было...

— Не было и было...

— Детская глупость... Простите. Вы хотите подняться к нам?

— Мне надо поговорить с Ринальди... — Инспектор зашел в подъезд.

Линда Росси продолжала смущенно лепетать:

— Не буду больше отнимать у вас время. Просто детская глупость, я уже сказала. Синьора Хирш ходила за продуктами, а Лиза лазила у нее по шкафам, примеряла какие-то украшения, заглядывала везде, искала секреты. Думаю, из-за того что в квартире был сейф, она вообразила себе всякие сигнализации, скрытые камеры, бог знает что еще. В общем, она решила, что вы все знаете, и очень испугалась, да еще и эта смерть... Понимаете, когда вы спросили ее, заглядывала ли она в шкафы, она решила, что совершила преступление. Я никак не могу переубедить ее. Она не успокоится, пока вы...

— Я поговорю с ней, после того как встречусь с Ринальди.

— Мне нужно сбегать кое-что купить на рынке на Санто-Спирито. Я там буду не более получаса, но в любом случае просто позвоните в дверь. Она дома. Я буду вам очень благодарна.

— Не волнуйтесь. — Он шагнул вперед, взглянув наверх. — Я поговорю с ней.

Инспектор стал подниматься по лестнице. Добравшись до площадки, он различил голоса, раздававшиеся из-за закрытой двери. Инспектор замер, не торопясь перебивать разговор. Ему даже не пришлось напрягать слух. Не потому, что разговор шел на повышенных тонах, а просто причина ссоры была ему совершенно ясна, и не было никакой надобности вслушиваться в брань, чтобы понять, в чем дело. Голоса приблизились к двери.

— Ни лиры больше!

— Ты не в том положении, чтобы диктовать условия!

— Нет уж, я в том положении! И я могу диктовать условия!

— Мы сделали то, что ты велел. Теперь гони бабки.

— За что? За что я должен вам платить?

— Мы не виноваты! Мы все делали так, как ты велел.

— Разве я велел вам ее убить?

— Может, и нет, но это тебя вполне устраивает, ведь так?

— Ты что, совсем идиот? Меня устраивает то, что у меня на голове расследуют убийство? Это вы должны мне заплатить. За всю эту чертову кутерьму, что вы здесь устроили понапрасну.

— А все это старье, которое мы вытащили? Как насчет этого?

— Какое такое старье? И где все это? Чем докажете? Мой вам совет: берите этот конверт и исчезните, пока вас еще никто не ищет!

Теперь послышался третий голос, не такой громкий и не такой самоуверенный:

— Если нас повяжут, мы потащим тебя за собой.

— Нет, не потащите. И я абсолютно в этом уверен, и я буду безгранично счастлив сдать вас моему другу прокурору.

Наверно, с этими словами он поднял телефонную трубку. Скорей всего так и было. Началась драка, раздался крик:

— Говнюк!

Дверь распахнулась.

— Доброе утро, — сказал инспектор. — Я как раз собирался позвонить. Не возражаете, если я зайду?

На мгновение в глазах Ринальди мелькнул страх, но инспектор взглянул на него с такой скукой и безразличием, что он мгновенно овладел собой.

— А, инспектор. Чем могу быть полезен? Прошу извинить моих носильщиков, они как раз собирались уходить.

Двое громил, такие же красные, как в тот день, когда тащили ящик с мраморной статуей, шагнули было вперед и остановились. Инспектор стоял в дверях, по очереди пронизывая их взглядом своих больших глаз. Он занял весь дверной проем и не торопился уступать дорогу. Он ждал. Носильщики переглянулись, но больше уже не предпринимали попыток обойти его. Они смотрели на него, словно боялись, что он вцепится в них зубами при малейшем движении. Им нечего опасаться. Ему нужен был Ринальди.

— Не уходите из-за меня, — попросил он миролюбиво. — Напротив, я бы хотел, чтобы вы остались... О, всего на минуту. Я навожу некоторые справки касательно синьора Ринальди, и как его... так сказать, сотрудники, вы могли бы мне кое в чем помочь. Это не срочно, как вы понимаете. Просто оставьте мне свои имена и адреса.

Затем, когда инспектор сказал, что они свободны и могут идти, грузчики замешкались, совершенно сбитые с толку. Его взгляд был мягким и одновременно пустым. Грузчики посмотрели на Ринальди, и тот практически вытолкал их из квартиры и захлопнул за ними дверь, прежде чем взглянуть инспектору в лицо.

— Итак? Чем могу быть полезен? — Вся его показная любезность исчезла. Кроме того, он больше не пытался изображать из себя «друга прокурора». При всей своей самоуверенности Ринальди был отнюдь не глуп.

— Окажите мне маленькую услугу, — ответил инспектор. — Позвольте воспользоваться вашим телефоном.

— Конечно. Вот он как раз здесь. Я оставлю вас, чтобы вы могли спокойно поговорить.

— Нет-нет. Не уходите. — Глядя на погашенный окурок сигары в серебряной пепельнице возле телефона, инспектор набрал номер. Он продиктовал Лоренцини номерные знаки мотоцикла и отдал соответствующие распоряжения.

— Нет, просто проследи за ними. Там два человека, да. Остальное скажу, когда будешь в дороге. — Он повесил трубку.

Ринальди пока еще держал себя в руках.

— Я не знаю, что сделали эти двое, но хочу обратить ваше внимание, это не мои рабочие, поэтому...

— Нет. Сомневаюсь, что мы найдем хоть одну квитанцию на товар, который они вам доставляли, но ничего страшного. Я уверен, они все нам расскажут. К тому же, как я уже сказал, меня интересуете именно вы.

— Не понимаю почему.

— К сожалению, — признался инспектор, — я сам этого не понимаю. Я знаю, что вы совершили, но не знаю зачем. Однако я арестую вас именно за поступок, а не за его причину.

— Вы не можете меня арестовать. — Ринальди искренне не поверил его словам. — У вас нет ордера.

— Нет, — снова признался инспектор, — ордера у меня нет. Мне опять придется просить разрешения воспользоваться вашим телефоном, чтобы позвонить вашему другу прокурору и попросить у него ордер на ваш арест. Вполне возможно, он откажет мне, но, если он согласится, вероятно, вы сперва должны позвонить своему адвокату. К тому же нам все равно нужно ждать сообщений о ваших двух носильщиках, а я не знаю, куда они поехали. — Нахмурившись, инспектор взглянул на их адреса. — Полагаю, они отправились сюда. Хорошее место за городом, и не очень далеко...

— Чушь какая-то!

Инспектор пристально посмотрел на Ринальди, который изо всех сил старался сохранить присутствие духа, но ему это не особо удавалось.

— Думаю, вам лучше присесть. Нам даже лучше обоим присесть, вы только сперва позвоните своему адвокату. Вся эта морока потребует времени.

На это ушел чуть ли не весь день. Ринальди отвезли в отделение на Борго-Оньиссанти, и инспектор смог выехать вслед за своими людьми, преследовавшими в оперативной машине мотоцикл носильщиков. Когда инспектор догнал машину, она была припаркована на проселочной дороге, где каменистая тропинка, ведущая в долину, сворачивала направо.

— Здесь тупик, — произнес Лоренцини, указывая на знак, прибитый к дереву. — И я не думаю, что они проехали дальше вон того поворота, где заканчивается виноградник. Мы слышали отсюда, как они остановились. Патрульная машина уже сюда едет.

— Мы должны обследовать всю территорию, пока не найдем то, что нужно. — Инспектор отправил Лоренцини с молодым карабинером, который вел машину, на виллу через дорогу. — Спросите, есть ли здесь свалка или место, где люди незаконно сбрасывают мусор. Это сэкономило бы нам немного времени. Ты сказал, чтобы патрульная машина подъехала тихо? — обернулся он к Лоренцини.

— Да.

— Хорошо.

В иных ситуациях необходимо прибыть на место с включенными фарами, вращающимися огнями, завывающей сиреной и чтобы из-под колес во все стороны летел гравий. А бывают ситуации, когда нужно подъехать тихо и незаметно. Когда патрульная машина добралась до места и встала рядом с ними, закрыв въезд на узкую дорогу, инспектор и Лоренцини, забравшись в оперативную машину, медленно двинулись вдоль виноградника. Начался дождь. В боковое стекло машины было видно, как качаются под ударами дождевых капель большие виноградные листья. Пока они объехали поворот и оказались перед фермерским домом, дождь закончился. Выйдя из машины, они почувствовали запах дождя, который прибил дорожную пыль. Неподалеку послышались раскаты грома.

Инспектор и Лоренцини стояли, рассматривая один из немногих в округе домов, что еще не были перестроены горожанами и не превратились под их руками в кукольный домик с поддельной терракотовой черепицей и миниатюрными коваными фонарными столбами. Этот дом не менялся в течение нескольких столетий. Он был каменный, с голубятней на центральной башенке. К своду над входом в дом крепились пучки чесночных кос, пучки высушенных трав и связки кукурузных початков для кур, которые тут же расхаживали в тени и клевали зерно. Старая женщина, выгребавшая куриный корм из засаленной лоханки, исподлобья глянула на незваных гостей. На ней был тонкий халат в цветочек, застегнутый на груди большой английской булавкой, на ногах хлипкие пластиковые шлепанцы. Когда инспектор и Лоренцини подошли к старухе, справа с оглушительным лаем выскочила собака и, разочарованно подвывая, отскочила назад, поскольку короткая цепь не позволила ей броситься на незнакомцев.

— Чего вам? — Старуха смотрела на них, не разгибая спины. Она такой и была — согнутой вдвое.

— Мы ищем, — инспектор прочитал имена грузчиков в блокноте, — Джанфранко Джусти и Пьеро Фаласки.

Кивком головы старуха указала на дверь дома:

— Там они.

Она не выказала ни удивления ни любопытства, и это говорило о многом.

Они зашли в дом. Инспектор снял солнечные очки, вглядываясь в сумрак комнаты. Там никого не было. За домом послышался шум отъезжающего мотоцикла. Инспектор и Лоренцини выскочили на улицу.

— Прекрасно, — проворчал инспектор. — Думаю, надо немного осмотреться. — Он обернулся к старухе — Синьора! Вы не будете возражать, если мы быстро осмотрим все вокруг? Мы ничего не будем трогать.

Пожав плечами, она зачерпнула последнюю щепотку куриного корма, затем взяла корзину и отправилась собирать яйца.

Они зашли на большую кухню.

— Скорее всего, сидя здесь, они пытались решить, что им делать, и ничего не собирались прятать, — сказал Лоренцини.

— По-видимому, да.

Помещение чистое, обставлено по-спартански. На большой мраморной столешнице стояла бутыль с вином, обернутая соломой, и два стакана с красными подтеками. Два стула, стоявшие друг напротив друга, отодвинуты назад. В таких домах, как правило, только один вход, но инспектор скоро обнаружил комнату с мешками с кормом и удобрениями, где была дверь, ведущая на наружную лестницу. Позади дома, на более низком уровне, располагалась вереница сараев, и они направились туда. Один из сараев был пуст, возможно, здесь и стоял мотоцикл с кузовом, который только что отъехал. Во втором находились разбитый трактор, скутер и разные сельскохозяйственные инструменты. Третий — темный, с тяжелым запахом — был заполнен клетками с кроликами.

— Мы ищем что-то конкретное? — спросил Лоренцини.

— Нет... Да. Если не сейф, то хотя бы то, чем они его вскрыли. Я не знаком с этими двумя типами. Быть может, ты... — Он достал из кармана блокнот и передал его Лоренцини.

Лоренцини, привыкший понимать мысли инспектора без слов, взял блокнот и вышел.

— Вернусь через минуту.

Инспектор продолжил изучать окружающие его вещи, ничего не трогая. Лоренцини побежал к машине, чтобы по рации связаться с управлением и проверить по базе данных наличие у грузчиков судимостей. К тому времени, когда он вернулся, инспектор обнаружил в кухонном шкафу без дверок на трех ножках автогенный резак и защитную маску. Кое-что инспектор все-таки потрогал — он откинул старую простыню в цветочек, которой были накрыты инструменты. Вернувшись, Лоренцини подтвердил его подозрения:

— Большое количество угонов, три судимости. Полагаю, здесь они меняли номерные знаки. Что теперь? Брать ордер на обыск?

— Нет-нет. Они сидели на кухне, пили вино. Нам лучше поехать за ними. Машина еще ждет там наверху?

— Еще ждет.

В дверях появилась старуха, она принесла корм кроликам.

— Один из них ваш сын? — спросил ее инспектор.

Она поморщилась:

— Пьеро. Такой же слабохарактерный, как и его отец, но кроме него у меня никого больше нет. Этот пройдоха Джусти снова его втянул во что-то, да?

— Боюсь, что да.

— Ну и как я буду справляться с хозяйством, если вы его заберете? Можете мне сказать? Я знаю, что они делают в тюрьме. Они сидят, играют в карты, курят, балуются наркотиками, придумывают, что бы еще натворить, когда выйдут оттуда, пока я тут мучаюсь одна.

— Нет, синьора, вы, конечно, не можете сама здесь справляться. Вам обязательно нужна помощь.

— Да, мне нужна помощь. Нужна! У меня есть сын, так? Значит, он должен мне помогать! Он!

Она пристально смотрела им в глаза, морщинистое лицо заплакано, на согнутой спине огромная связка срезанной травы. Они не знали, что ей сказать, и она это понимала. Ее горестное причитание было естественной реакцией, так же как лай посаженной на цепь собаки. Она не ждала ответа, не ждала какого-либо результата. Уже очень давно она питала какие-то надежды просто по привычке.

Инспектор и Лоренцини вернулись к машине. Раскаты грома раздавались все ближе.

Было решено, что арестовывать Джусти и Фаласки поедут Лоренцини и молодой карабинер. Сын старухи, Фаласки, со светлыми сальными волосами, стянутыми на затылке в хвост, даже если и переживал по поводу того, как трудно будет его матери без него вести хозяйство, виду не подал. Наверняка позже его адвокат выгодно воспользуется этим обстоятельством. У Джусти, того, что поздоровее, темноволосого и коротко стриженного, дома остались жена и двое маленьких детей. Лоренцини отправился сообщить им неприятные новости.

Инспектор стоял на краю бегущей сквозь небольшой лесок тропинки, которая резко сворачивала направо. Рядом к дереву прибита табличка «Не сорить!». Где-то дальше, вне поля зрения инспектора рыскали по лесу его шофер и два карабинера из полицейской машины. Он был очень рад оказаться в прохладной тени леса, хотя воздух тем не менее оставался неподвижным и тяжелым. Частые вспышки молнии и тут же следующие за ними раскаты грома теперь сверкали и гремели где-то рядом.

— Инспектор! — Карабкаясь по склону, карабинеры махали ему руками.

— Он там, точно. Сейф. Не очень большой. Его пытались открыть резаком, топором, дубинкой, всем подряд. Он и на себя-то не похож. Внутри что-то есть, но надо его перенести. Надо как можно быстрее вызвать экспертов, а то сейчас ливанет.

— Сомневаюсь, что там есть отпечатки, — сказал инспектор. — Что еще?

— Кровь. Какая-то одежда, вся перепачканная кровью, и на сейфе тоже кровь. Там еще старье всякое, мы из поломанной мебели и рваных матрасов соорудили временный навес, но надо торопиться!

И они поторопились. Инспектор вызвал бригаду экспертов. Правда, уже было поздно. С оглушительным громом разразился летний ливень.



— Я не могу арестовать этого человека. — Прокурор посмотрел на инспектора, затем на капитана Маэстренжело, который принимал их у себя в кабинете. Капитан и прокурор расположились на большом кожаном диване. Держа фуражку в руке, инспектор топтался на месте, разглядывая написанную маслом картину в позолоченной раме, висевшую у них над головами.

— Дайте мне время, я раскручу этих двоих...

— Вы серьезно думаете, что они заговорят? — с сомнением взглянул на него Маэстренжело. — От них не требуется большого ума, чтобы понять, что Ринальди наймет подходящего адвоката, который его отмажет. Присаживайтесь, Гварначча.

— Спасибо, я постою. Не каждый обладает умом, правда? Мне кажется, что у меня его тоже нет. Все это время они сидели в разных камерах, вот что важно. Ринальди уверен в себе, но он никак не ожидал такого поворота.

Прокурор и капитан обменялись многозначительными взглядами. Все произошло за считаные доли секунды, но инспектор успел заметить. Неужели они ему не верят?

— Проблема в том, что, — начал прокурор... он что, улыбается? — Я тоже не особо был к этому готов. Я не знаю... К тому же у вас репутация... Ну... Несколько медлительного человека и поэтому...

— Да. Извините. — Он старался, как мог, но получалось всегда одно и то же, он всегда опаздывал. — Этот ливень. Я считал, что не могу вызвать экспертов, пока не выясню точное местонахождение вещественных доказательств.

Вещественные доказательства были разложены в пакетиках на столе капитана в другом углу комнаты: семисвечный канделябр, Талмуд, талес, ермолка, которую прокурор назвал кипа, и пожелтевшие от времени черно-белые снимки.

Поднявшись, капитан подошел еще раз взглянуть на улики.

— Все это нам не поможет, потому что нам не нужно то, что они оставили, нам требуется то, что они забрали. Что бы это ни было, именно оно стало причиной ее смерти, случайно или нет, — покачал он головой.

— Не думаю... — кашлянул у него за спиной инспектор.

— Что?— в один голос спросили прокурор и капитан. Сконфузившись, инспектор отвел глаза. — Сомневаюсь, что они нашли то, что искали, — произнес он, обращаясь уже к другой картине, написанной маслом, где была изображена пастушка в шелковом халате и остроконечных туфлях. И зачем она так вырядилась?

Даже отвернувшись, он почувствовал, что они снова переглянулись. Нельзя так понапрасну тратить время. Сейчас в соседней комнате сидит Ринальди и ждет, когда с ним проведут, так сказать, «неформальную беседу». Он считает, что ему адвокат не нужен. До сих пор он держится достаточно дерзко и делает вид, что ничего не понимает. Но теперь чем-то придется поступиться. Как только в игру вступит адвокат, он без сомнения вытащит грузчиков из-за решетки, и, что самое главное, они упустят всю важную информацию. Неужели они не осознают этой опасности?

— Конечно, вы правы, — сказал прокурор. Он замолчал, доставая из кармана одну из своих коротких сигар, но, заметив на себе пристальный взгляд капитана, засунул ее обратно. Роскошная обстановка этого кабинета давила на прокурора, натертый до блеска пол, роскошные ковры, красавец фикус, отсутствие всякой пыли, что совсем несвойственно его собственной среде обитания. — Необходимо держать их отдельно друг от друга. Но я могу это сделать, только оставив их здесь, а для этого улик у нас достаточно, и отпустив его.

— Он пришлет им адвоката.

— Да. Да, верно. Он пришлет им адвоката. Дайте мне основание для выдачи ордера на арест, в противном случае все, что я могу вам дать, это ордер на обыск. Откуда вы знаете, что они не нашли то, что искали? Что этого нет в его квартире?

Зачем люди столько времени тратят на разговоры? К чему все эти объяснения, почему и как? Для этого будет достаточно времени в суде. Жонглировать словами — это дело адвокатов. Инспектор с надеждой взглянул на капитана Маэстренжело, ему необходим был еще один шанс, ему нужна свобода действий. Да, ливень смыл все следы крови, но сейчас внизу в камерах закрыты двое верзил, обливающихся потом от страха. Они уже не первый раз за решеткой, но до сих пор они оставались обычными угонщиками машин. Раньше их судили только за жульничество, они не были наемными убийцами. Вот об этом они сейчас думают там, задыхаясь от жары и тесноты, каждый в своей клетке, лишенные возможности разговаривать. Он опоздал со следами крови на сейфе. Больше он не может терять ни минуты.

Инспектор попятился к двери, глядя в глаза прокурору и капитану и бормоча какие-то извинения. Они позволили ему уйти.

— У меня такое ощущение, что мне все-таки придется подготовить этот ордер. Как вы думаете? — послышался голос прокурора за его спиной.

Он имел в виду ордер на обыск? Нет-нет... Ни в коем случае, нет. Эти двое внизу все ему расскажут. Пара часов наедине с бритым верзилой. Почти безрезультатных. Затем тот, что послабее, Фаласки с сальным хвостом на затылке. Это его невнятные угрозы раздавались тогда за дверью в квартире Ринальди: «Мы потащим тебя за собой».

Его мать — вот ключ к нему. «У меня никого больше нет, кроме него. Как я буду одна справляться с хозяйством?» Фаласки нужно спасти от тюремного заключения, и инспектор собирался этому посодействовать. На разговор ушло около полутора часов. Если Джусти, чья бритая голова блестела даже при тусклом искусственном свете в камере без окон, ему удалось использовать против более слабого Фаласки, то лучшим оружием против самого Джусти оказалось то, что находится на свободе. Инспектор вытащил из них все, что они знали, и вовремя успел домой к обеду. У него даже проснулся аппетит.

— Ты выглядишь очень довольным, — заметила Тереза.

— Да, есть чему порадоваться.

— Ну? Это секрет?

— Нет-нет... Просто я немного переживал об одном деле, но все очень удачно разрешилось. Может, не будем сегодня готовить пасту корта? Мне что-то не хочется.

Тереза закрутила обратно крышку банки и взяла из шкафа упаковку спагетти.

— Надеюсь, ты расскажешь мне все об этом как-нибудь.

— О чем?

— Наверно, уже полфильма прошло по телевизору.

— Какого фильма?

— Салва, ты опять стоишь посередине кухни и мешаешь.

Он поймал ее в свои крепкие объятия, когда она пробегала мимо. Затем, вспомнив, что жена только что сказала, инспектор отошел в сторону и включил маленький телевизор, чтобы посмотреть двухчасовые местные новости по третьему каналу.

— Мальчики! Идите к столу! — Тереза плюхнула спагетти в кипящую воду.

— И выключите эту проклятую машину! — добавил инспектор, регулируя звук телевизора.

Когда по дороге домой он зашел к Росси, они ели спагетти и смотрели новости по второму каналу. Стул между Линдой Росси и ее мужем был отодвинут, в тарелке лежали недоеденные спагетти.

— Ей так стыдно. Мы пытались ей объяснить, что то, что она делала, это просто детская шалость и это не имеет никакого отношения к... тому, что произошло. Правда?

— Да, это правда.

— Она хочет извиниться перед вами за свое поведение. Она переживает потому, что вы ей нравитесь. Вы не возражаете? Пройдите, пожалуйста, к ней в комнату, при нас она стесняется разговаривать.

Лиза сидела у себя на кровати с пылающим лицом и снова заплаканная.

— Вы ведь никому не расскажете, что я сделала, правда?

— Никому. Ты ведь сохранила наш секрет? Теперь мы будем вместе хранить этот секрет. Просто забудь об этом. Это уже не важно. Там твои спагетти остывают. Пойдем. — Он ласково погладил ее по голове, и они вышли из комнаты.



— Папа? Пап! Я с тобой разговариваю! Мама, он никогда не слушает.

— Он слушает, — заступилась за мужа Тереза.

— Я слушаю, — подтвердил инспектор.

— А почему нам нельзя включать компьютер во время обеда, а вам смотреть телик можно?

— Потому что...

— Почему?

— Потому, что вы еще дети и должны делать то, что вам велят родители.

— Ну, папа!

— Тото, веди себя хорошо, — вмешалась Тереза. При этом она так глянула на мужа, что тот сразу пришел в чувство.

— Доедай быстрей, и мы сыграем в вашу игру, а потом я пойду на работу.

— Ладно, — согласился Тото, изгибаясь и стуча вилкой по воображаемой клавиатуре. — Я выиграю!

— Сиди спокойно, — резко сказала мать.

После обеда, когда они пошли в комнату к мальчикам, Джованни прошептал:

— Папа?

— Что, сынок?

— А давай как-нибудь сыграем с тобой вдвоем так, чтобы я победил?

— Конечно. А давай прямо сейчас. Сперва мы с тобой, а потом победитель играет с Тото.

Спустя пять минут, четыре из которых ушли на бесполезные объяснения, его отправили пить кофе с Терезой.




Глава восьмая


Ринальди согласился провести «неформальную беседу» после полудня. Как сказал прокурор, изображая хорошего приятеля, с которым Ринальди познакомился на званом обеде: «Не будем портить ему аппетит». Беседа получилась почти такой же короткой, как и компьютерная игра. Хотя Ринальди, очевидно, этот разговор коротким не показался, и причиной тому послужил инспектор. В подобных случаях он, как правило, пристраивался где-нибудь на заднем плане, предоставляя более квалифицированным, чем он, специалистам вести беседу. В итоге подозреваемый или свидетель попросту забывал о его присутствии, что давало инспектору возможность более внимательно наблюдать за человеком и угадывать его мысли. На этот раз все было не так. Если бы инспектора не было в комнате, Ринальди чувствовал бы себя спокойнее. Он изображал из себя светского человека, умудренного жизненным опытом и культурного. Он не знал, что именно им удалось найти на свалке, и поэтому был достаточно уверен в себе. Однако говорил он слишком много и, пожалуй, слишком быстро. Ринальди то и дело оглядывался на инспектора, словно на его месте находилась большая черная тикающая бомба.

Ринальди сказал то, что они и ожидали от него услышать: грузчики сильные парни, им можно доверить перевозку скульптур и другого антиквариата, больше он ничего о них не знает, и никаких других дел у него с ними нет. Притворяясь, что сгорает со стыда, он признался, что нанял их на черном рынке, затем с еще более наигранным вздохом облегчения и хихиканьем сделал вид, что успокоился, будто только что исповедался в единственном грехе, омрачавшем его совесть.

Затем прокурор встал и извинился за причиненное беспокойство. Капитан тоже встал и поблагодарил Ринальди. Сидевший у двери инспектор молчал. Чтобы выйти из комнаты, Ринальди надо было пройти мимо инспектора, но он боялся к нему приблизиться. Поверх его головы инспектор скорее почувствовал, чем увидел, как прокурор и капитан почти одновременно в недоумении подняли брови и улыбнулись. Он делает что-то смешное? Да, конечно. Он так сосредоточенно разглядывал лживое лицо Ринальди, что не заметил, как преградил ему путь, и не слышал ни слова из их столь быстро закончившегося разговора. Он извинился и открыл дверь.

— Пожалуйста... — Инспектор отступил назад, понимая, что Ринальди боится проходить мимо него и едва сдерживается, чтобы не пробежать на цыпочках. Как только Ринальди шмыгнул в коридор, инспектор стряхнул с себя оцепенение и вспомнил, что хотел спросить. — Вы не могли бы мне сказать... Мы никак не можем выяснить, кому принадлежала квартира погибшей... Кому принадлежит ваша квартира? И магазин. Мне кажется, кто-то упоминал, что вы являетесь собственником. Это так?

Ринальди обернулся:

— У меня узуфрукт ^[5 - Узуфрукт — пожизненное право пользования чужим имуществом (в данном случае — недвижимостью) и доходами от него при условии сохранения его целостности и хозяйственного назначения.]^ в отношении квартиры и магазина

— Но не всего остального здания?

— Нет.

Инспектор задумался на секунду. Он увидел, как выступившие на висках Ринальди капли пота скатились вниз по лицу.

— Очень жарко, правда? Даже после дождя. Как в турецкой бане. Как давно вы обладаете правом пользования?

— Около двух лет. Я снимал эту площадь с пятидесятых годов. Собственник завещал мне право пользования...

— О, хорошо, хорошо.

— Что хорошо? — Капитан и прокурор подошли к двери, Ринальди взглянул на них так, словно надеялся, что они его спасут. Однако те молчали.

— Хорошо, — объяснил инспектор, — то, что вы можете сказать нам, кто являлся собственником и все ли здание ему принадлежало. Это был... Как его звали?

Если бы инспектор легко запоминал имена и факты вместо этих размытых воспоминаний и едва различимых запахов. Ему вообще нельзя рот открывать, если он только и делает, что ставит себя в глупое положение. Его начальники оставались невозмутимыми и понимающими, не выказывая никаких эмоций, и лишь он продолжал донимать человека, заставляя его стоять в коридоре и обливаться потом.

— Рот, — подсказал прокурор. — Джейкоб Рот. Последний раз дом был зарегистрирован на это имя.

— А, да, — облегченно вздохнул инспектор. — Джейкоб Рот.

Произнесенное имя словно повисло в воздухе. Лицо Ринальди пылало огнем. Глаза остекленели от страха, казалось, он держится на ногах только благодаря силе воли.

— Раз он упомянул вас в своем завещании, полагаю, он был вашим родственником или хотя бы другом.

— Ринальди, уделите нам еще пару минут, — попросил прокурор, по-прежнему создавая иллюзию дружеских отношений. — Вы нам здорово поможете. Будем вам очень признательны.

Снова Ринальди пришлось прошмыгнуть мимо инспектора, который не сводил с него взгляда, от чего у Ринальди, когда он заговорил, покраснел даже затылок. Он говорил потому, что у него не было выхода, хотя, по мнению инспектора, порой отказывался от одной версии произошедшего в пользу другой, а иногда даже неожиданно выбирал новый вариант. Капитан вызвал карабинера для записи ценной информации. Все молча расселись и принялись слушать прижатого к стенке рассказчика. Несмотря на то что инспектор впоследствии назовет «вилянием и петлянием», Ринальди не удалось скрыть от них несколько важных фактов.

Отец Джейкоба Рота, Сэмюэл Рот, еврей, живший в Ист-Энде в Лондоне, продавал картины и антиквариат и, развивая свой бизнес, много ездил, в том числе и во Флоренцию, где его деловыми партнерами были хозяева небольшого магазинчика на Сдруччоло-де-Питти. Сэмюэл Рот женился на дочери этих людей, Наоми, и увез ее в Лондон. Там родился их единственный сын, Джейкоб. В начале Первой мировой войны деловые и родственные связи были прерваны, а сразу после войны родители Наоми умерли от эпидемии гриппа. Молодая пара переехала во Флоренцию и взяла на себя управление магазином. Маленький Джейкоб вырос во Флоренции среди произведений мирового изобразительного искусства. У него самого были способности к живописи, и он мечтал учиться в Лицее искусств, но в те дни дети владельцев магазинов не получали образования выше начальной школы. Когда Джейкобу исполнилось двенадцать лет, он начал работать вместе с отцом в магазине. Поначалу, используя свой талант художника, он подправлял картины в магазине, но в пятнадцать лет он выбросил свои кисточки. Он не захотел быть художником-любителем и посвятил себя бизнесу. Вместе с отцом в конце двадцатых годов они создали успешную торговую сеть по всей Европе. Несмотря на молодость и неопытность, эстетический вкус Джейкоба и его деловое чутье помогли ему превратить обычный магазинчик безделушек, куда изредка попадали приличные картины, в процветающую и по сей день сеть, торгующую предметами изобразительного искусства и антиквариатом. Постепенно Сэмюэл и Наоми выкупили все здание. Джейкоб, как прежде его отец, ездил из Флоренции в Лондон, где жили их лучшие клиенты, в то время как Сэмюэл из дома вел дела с другими европейскими столицами. Затем началась Вторая мировая война. В 1943 году Сэмюэла и Наоми отправили в Освенцим, где они и погибли. После войны, вернувшись во Флоренцию, Джейкоб решил оставить семейный бизнес, которым в конечном счете занялся Ринальди. Перед смертью Джейкоб учредил попечительский фонд, по условиям которого Ринальди получал право пользования магазином и квартирой на втором этаже.

Время от времени по ходу разговора Ринальди поглядывал то на капитана, то на прокурора, оценивая их реакцию, стараясь доверительным тоном и излишними подробностями убедить их в правдивости своего рассказа. Он старательно избегал встречаться взглядом с инспектором.

Когда Ринальди закончил, в комнате воцарилась тишина. Прокурор снова поблагодарил его.

— Вы нам очень помогли. Разъяснили эту загадку. Теперь остались невыясненными только два обстоятельства...

Гораздо больше, чем два, подумал инспектор, наблюдая, как Ринальди снова охватывает страх.

— Два обстоятельства... Вы упоминали о деловых контактах в Европе. В том числе и в Праге?

— Ну да, конечно. Я говорю вам только то, что рассказывали мне. Это было еще до меня, но, думаю, что да, в том числе и в Праге.

— Значит, например, с матерью Сары Хирш тоже могли быть деловые отношения. Возможно, Джейкоб завещал и ей право пользования квартирой?

— Думаю, это вполне возможно, но не знаю, как было на самом деле. Мы не были настолько близки. Со всей уверенностью могу вам рассказать только то, что касается лично меня.

— Безусловно. Это всего лишь наше предположение, поскольку мы не нашли договора аренды. И второй вопрос, который я хотел вам задать... А о чем я хотел вас спросить?.. А, да. Самая главная загадка. Где сейчас Джейкоб Рот?

— Конечно же он умер! Я уже говорил!

— Да-да, точно. Но даже после нашей смерти где-то должны находиться наши земные останки, так ведь? Он умер во Флоренции?

— Возможно.

— Потеряли с ним связь, все-таки столько лет прошло, да? С тех пор как он отошел от бизнеса, полагаю, вы реже виделись друг с другом.

— Совершенно верно. И это вполне естественно.

— Абсолютно естественно. Но он не забыл вас в конце своей жизни. Вы должны были это оценить. Вы были у него на похоронах?

Услыхав такой на первый взгляд безобидный вопрос, Ринальди вдруг онемел. Его бегающий взгляд говорил о том, что он никак не мог решить, сказать правду или солгать.

— Это было так давно, что вы уже не помните? После определенного возраста нам приходится очень часто ходить на похороны... Буквально на прошлой неделе умер мой коллега, пятьдесят три года, сердечный приступ... Это напоминает нам, что все мы смертные. Быть может, если вы постараетесь... На секунду вернетесь в прошлое... Вы сможете вспомнить, — настаивал прокурор.

— Конечно, я помню! Просто я не думал, что об этом надо говорить.

— Я понимаю. Однако уверен, вы тоже в свою очередь понимаете, что при сложившихся обстоятельствах все-таки погибла женщина...

— Я не был на похоронах у Джейкоба Рота, — перебил его Ринальди, медленно выговаривая слова.

— Ясно. Хорошо. Ну, в таком случае, думаю, нам больше незачем вас задерживать... Если только у капитана нет вопросов?

Капитан, неподвижный и серьезный, едва заметным движением пальца дал понять, что вопросов не имеет.

Ринальди снова с облегчением вздохнул.

— Инспектор? Может, вы хотите о чем-то спросить синьора Ринальди?

— Нет-нет... Я не... — пробормотал захваченный врасплох инспектор.

— Все-таки это ваше дело, так что пожалуйста...

Инспектор откашлялся и приступил к решительным действиям:

— Я бы хотел задать вопрос синьору Ринальди. — Он не собирался ходить вокруг да около. К тому же он не хотел, чтобы Ринальди комфортно себя чувствовал, он хотел его арестовать. — Кто вам сообщил?

— Сообщил мне что?

— Что он умер? Кто сказал о попечительском фонде?

— Его адвокат, конечно.

— Как зовут адвоката?

Замявшись в нерешительности, Ринальди не на шутку разнервничался. Инспектор не дал ему времени выдумать имя.

— Дело в том, что Сара Хирш, когда приходила ко мне в участок, сообщила имя своего адвоката, и я вдруг подумал, если там все же была какая-то связь, то можно предположить, что это один и тот же адвокат. Конечно, мы можем сами выйти на этого человека, поскольку теперь знаем о Джейкобе Роте, но вы могли бы сэкономить нам время... Я вижу, вы понимаете меня.

— Да, — раздраженно ответил Ринальди. — Я могу сэкономить вам время. Его зовут д\'Анкона, Умберто д\'Анкона. И я сэкономлю вам даже еще больше времени. Он умер. Они с Джейкобом были почти одного возраста.

Им пришлось его отпустить. Инспектор хотел пойти за ним, быть неотлучно рядом с ним, пока тот не выдержит и все ему не расскажет. Что он ему расскажет? Теперь уже не важно. Ринальди ушел. Они все так много говорили, прозвучало так много слов...

— Инспектор?

— Простите, я не расслышал, что вы сказали.

— Вы сказали, нет смысла выдавать вам ордер на обыск в квартире Ринальди, поскольку вы думаете, они не нашли то, что искали. Откуда вы знаете?

— Что-то он такое сказал. Капитан, вы отправите за ним хвост?

— За ним уже следит наш человек, а к тому времени как Ринальди доберется до дома, у него на телефоне будет установлен жучок.

— Хорошо, хорошо... Извините, не могу точно вспомнить его слова. Он расплачивался с носильщиками, а я слушал за дверью на площадке. Сказал, что ему не за что им платить... Что-то вроде этого. Я могу выяснить это у одного из носильщиков...

Ох уж эти разговоры. Инспектор сидел на самом краю стула, твердо упираясь ногами в пол, готов встать в любой момент. Он с надеждой смотрел на капитана Маэстренжело, который уже привык к нему и знал, что инспектор не умеет выражать свои мысли словами. Прокурор, который к инспектору не привык, пытался его понять. Это было отчетливо видно. Еще было видно, что ему хотелось курить.

— Там была потушенная сигара. Все, что говорила Сара Хирш, оказалось правдой, и я понял это слишком поздно...

— Послушайте, Гварначча, помните, вы говорили, сначала вам показалось, что это дело связано с выселением? — спросил капитан.

— Так и есть. Вот почему нельзя терять ни минуты.

— Но ведь женщина уже погибла.

— Вот именно. Возможно, они не собирались ее убивать, но, когда она раскрыла свои карты, они напали на нее. Должно быть, они хотели выкинуть ее из квартиры по какой-то причине и эта причина... Они убили ее случайно. Она мешала им, и что она мешала им сделать так это... Возможно, преступление, которое мы должны расследовать, пока еще не совершено. — Инспектор встал. Ему нужно спешить.

— Я пойду с вами, — сказал прокурор. Он накинул на плечи мятый льняной пиджак, пожал руку Маэстренжело и подхватил свой поношенный портфель. Как только они вышли на лестницу, он зажег сигару. Когда они подошли к своим машинам, стоявшим в крытой галерее, прокурор снова задержал инспектора, но только чтобы сказать:

— Я проработаю вашу версию относительно выселения и свяжусь с архивами на виа Лаура, где хранится вся документация о любой смене собственников, пока эти данные будут занесены в Земельный кадастр. По-моему, Ринальди говорит правду. Это здание является собственностью попечительского фонда ХОР — «художественное образование Рота». Фонд зарегистрирован в Панаме. Два года назад Росси выкупили верхний этаж у этого попечительского фонда. Квартиру могли продать из-за необходимости дорогостоящего ремонта, который, как вы упоминали, также был причиной разногласий между Сарой Хирш и Ринальди. Что скажете? Пока мы не найдем частные договора, где оговаривались условия рентного дохода Сары или, может быть, даже ее права пользования, это не особо поможет. Вероятно, это была обычная уловка для уклонения от уплаты налога на наследство, хотя не думаю, что собственность такого размера того стоит.

— Нет. И... — замялся инспектор.

— И?

— Кто должен был выплатить налог на наследство? Кто был наследником? Я уверен, Сара Хирш расчитывала получить что-то в наследство, но не получила. Она дважды попадала в психиатрическую клинику: первый раз после смерти ее матери и потом снова спустя два года. Если бы я смог выяснить, что случилось с Джейкобом Ротом и когда... И должен же он быть где-то похоронен, в конце концов.

— Если он действительно умер. В свидетельстве на собственность указано, что он родился в 1913 году. Знаете, он может быть еще жив. Я проверю эти данные в английских архивах, — решил прокурор.

— Хотя Ринальди...

— Я знаю, вы хотите его арестовать, но нам не известно, в чем его вина. Давайте дадим ему возможность самому попасться на крючок. Например, уличающий телефонный звонок...

— Для этого он слишком умен. Он не сделает ни шага.

— Боюсь, вы правы — Фаласки и Джусти, сидящие в разных камерах, наша единственная надежда. Завтра утром я допрошу их в присутствии нашего адвоката, и будем надеяться, они еще раз повторят ту историю, что сегодня рассказали вам.

— А если вы выясните, что у них уже есть адвокат? Ринальди наверняка позаботится об этом и, быть может, при помощи мобильного телефона.

— Тогда я ничего не смогу сделать. А вы? Что вы собираетесь дальше предпринять?

— Я тоже ничего не могу сделать, кроме как попытаться понять... Вы не возражаете, если я пошлю к вам в отдел за фотоальбомом, который был в сейфе?.. И еще те несколько фотографий, что мы нашли в квартире?

— Вам не надо никого посылать. Как только доберусь до отдела, распоряжусь, чтобы вам все передали. Кстати, все не было времени сказать вам, я звонил родителям Росси, и они только хвалили вас. Простите, если заставил вас переживать понапрасну.

— Вы правильно сделали, что предупредили меня. Все наладилось благодаря вашему опыту.

— У вас есть свой собственный опыт, вам не нужен мой. — Он пожал инспектору руку. — Доверьтесь своей интуиции. Это ваш лучший друг. Кстати, вы действительно уже знали имя этого Умберто д\'Анкона?

— Нет-нет...

— Ха!

Инспектор наблюдал, как прокурор сел в машину и уехал. Секунду он стоял на месте, глядя вслед отъехавшей машине, нащупывая в кармане ключи от своей машины и темные очки. «Я найду их», — пробормотал он. «Я найду их обоих. И брата Сары, если он существует, и Джейкоба Рота». Сначала он нашел темные очки. В сводчатой вымощенной камнями галерее, где в центре журчал фонтан и которая завершалась арочным въездом, было сумрачно. Под ярким, жгучим солнцем воздух на улице Борго-Оньиссанти, только что омытой дождем, поражал своей свежестью.

— Не беспокойте меня по пустякам, — распорядился инспектор.

Именно так Лоренцини всегда и поступал. Он принадлежал к тем людям, которых мы принимаем как нечто само собой разумеющееся и вспоминаем о них, только когда они уходят на больничный или в отпуск и в нашей жизни в их отсутствие начинается полная неразбериха. Выйдя из кабинета, Лоренцини тихо закрыл за собой дверь, и инспектор, усевшись за стол, открыл большой фотоальбом. На нем не было следов пыли, он с любовью хранился в коричневом бархатном мешочке со шнурком. На самых старых снимках, датированных концом прошлого века, запечатлены представительные дамы с высокими кружевными воротниками и высокими прическами. Вероятно, первые фотографии были намного старше самого альбома с его толстыми картонными страницами и диагональными прорезями для снимков. Эти фотографии совсем не подходили к прорезям по размеру и лежали не прикрепленными под защитным слоем папиросной бумаги. Внизу на картоне по диагонали аккуратным почерком выведено имя фотографа. Разобрать буквы было сложно, быть может, потому что имя было иностранным. Четко пропечатано слово «Praha». Должно быть, Прага, предположил инспектор. На некоторых снимках изображены одинокие дамы и семейные пары на фоне бутафорских мраморных колонн, арок, нарисованных садов или загородных пейзажей. Портреты военных со строгими лицами, сидящих с перчаткой в руке или стоящих в форме с саблями. А вот это, по всей видимости, свадебная фотография. Молодой мужчина в военной форме смотрит прямо в объектив, женщина, опираясь о его руку, подняла голову и смотрит на него. Свободно лежит между страницами другой снимок в рамке, та же пара в свадебных костюмах, тот же пражский фотограф, датировано 1919 годом. Еще один снимок, сделанный на свадьбе: на переднем плане сидят, скрестив ноги, подружки невесты с огромными букетами цветов в руках. Дата на снимке не указана, но инспектор решил, что эта фотография сделана позднее, возможно, в двадцатые годы, судя по блестящим лентам, низко повязанным на лбах женщин, узкому платью и остроконечным туфлям у невесты. Дальше следовали менее официальные фотографии, вставленные в прорези на картонных страницах. Больше не было мраморных колонн и искусственных деревьев. Босоногие дети сидели на стульчиках, обернутых мехом, похожие друг на друга мальчики и девочки в платьицах и с распущенными кудряшками. Снизу пожелтевшими от времени чернилами каллиграфическим почерком подписаны имена и возраст. «Руфь, 5 лет. 1931 год».

Вот она, мать Сары Хирш, в белой матроске с развязавшимся атласным бантом в длинных темных волосах. На следующей фотографии мужчина и женщина в парке, снимок из жизни, не студийное фото. Инспектор перевернул несколько страниц, снова та же пара, женщина держит на руках ребенка, завернутого в большой платок. Он вгляделся повнимательней. Они стояли в дверном проеме, справа виднелась узкая полоска окна, а на ней написано имя, из которого можно рассмотреть только первую букву X.

Дальше он узнал ту же пару, теперь уже немного постарше, наверняка снимок сделан по случаю какого-то юбилея: она сидит в большом резном кресле, он стоит у нее за спиной в плотно прилегающем костюме с жестким круглым воротником. Дедушка и бабушка Сары Хирш. Последние страницы большого альбома были пусты. В 1939 году мир перестал для них существовать. Мать Сары, Руфь, привезла сюда семисвечник, Талмуд, талес и все остальное, свою историю, свое наследство во Флоренцию, где у ее родителей были партнеры по бизнесу и где, они думали, она будет в безопасности. Маленькая девочка везла большую ношу. Инспектор не сомневался, что партнером по бизнесу отца Руфи был проживавший на Сдруччоло-де-Питти Сэмюэл Рот. А его такой умный сын Джейкоб Рот...

— Держу пари, он отец Сары! — воскликнул инспектор. — Ну и где же его фотография? Клянусь, маленькая Лиза Росси могла бы сказать... — Он как раз снял телефонную трубку, когда, постучавшись, в кабинет вошел Лоренцини. — В чем дело?

— К вам посетитель. Много времени не отнимет. Это не...

— Нет-нет. Все нормально. Впусти его. — Сейчас инспектор был абсолютно уверен в себе, уверен в том, что он сможет удержать в голове всю сложившуюся картину этого дела. Теперь уже никакие посторонние разговоры не собьют его с толку.

— Это она.

— Кто? — Но Лоренцини уже исчез. Вместо него появилась Дори.

— Нет!..

— Да! Я сделала это! Вот кольцо в доказательство! Зарегистрировались, конечно, официально. — Выглядела Дори великолепно. Она всегда выглядела великолепно, но стала еще лучше. Может, потому что одета была не так вызывающе, а может, потому что вела теперь размеренный образ жизни. Беременность все еще не была заметна, кроме того, Дори была очень высокой и стройной. — Вижу, ты занят.

— Ничего страшного. Присядь на минуту.

— Ладно. — Она села. — Что это? Твой семейный альбом?

— Нет, не мой.

— Хм. Вдруг вспомнила, ты наврал мне про мать Марио. Она умерла.

— Я знаю. Прости...

— Все нормально. Ты хороший человек. Ты навещал Энкеледу в больнице несколько раз, да?

— Она рассказала тебе? Она снова пришла в себя?

— Ты шутишь. Говорят, у нее теперь умственное развитие как у пятилетнего ребенка и скорее всего таким и останется. Ее соседка по палате рассказала мне, что ты приходил. Ну, та, у которой весь череп зашит... Ужас какой!

— А, ну да...

— Они собираются перевести ее туда, где она будет учиться ходить. Она кажется вполне счастливой. Этот ублюдок, Лек...

— Да, но ты не забывай своего друга, его кузена Илира. Он сам не прочь поработать с девочками, которые отказываются подчиняться его приказам.

— С Илиром все нормально. Я лучше пойду. Занимайся своим семейным альбомом. Еще раз спасибо, инспектор.

— Лучшая благодарность для меня — это твои свидетельские показания.

— И еще спасибо, что навещаешь Энкеледу. Бедняжка.

— Ей не повезло.

— Да уж. Она родилась женщиной.

Энкеледа... После ухода Дори инспектор набрал номер Росси, думая об этой израненной маленькой девушке. Даже если она научится ходить, что тогда? Куда ей идти?

— Синьора Росси? Это инспектор Гварначча, добрый вечер, добрый вечер. Скажите, не мог бы я переговорить с вашей дочкой... Нет-нет, просто уточнить то, что она мне рассказывала... И синьора... Если вы не возражаете, пока мы будем разговаривать, оставьте ее в комнате одну. Она знает, что синьора Хирш ей доверяла, и я стараюсь уважать ее чувства... Нет, думаю то, что она знает, не представляет для нее никакой опасности, к тому же она не слишком разговорчива... Спасибо. Лиза? Лиза, помнишь, ты рассказывала мне о секретных фотографиях в сейфе? Нет, я уверен, что ты этого не делала, и я тоже сдержал свое обещание. Только скажи мне еще раз: там была, по словам синьоры Хирш, фотография ее мамы с папой. Расскажи мне подробней об этой фотографии. Например, снимок сделан в фотостудии, или дома, или на улице? Что? Да? Ты уверена, она тебе так сказала? Представляю, да, очень давно. Еще был кто-нибудь на фотографии? Только они вдвоем... Как ты думаешь, сколько им там лет? Расскажи мне, как они выглядели. Понятно. Хорошо, Лиза. Теперь постарайся вспомнить, она показывала тебе фотографию своего брата или, может, говорила, что у нее есть брат? Нет. А секретная фотография — это снимок ее мамы с папой? И цветы, фотография с цветами? Спасибо, Лиза, ты мне очень помогла. Да, это очень важно... И это все еще наш секрет, да. Не переживай, потому что я попросил твою маму не спрашивать тебя об этом. Когда все закончится, мы с тобой вместе ей все расскажем. Передай ей трубку... Синьора, спасибо вам за помощь... Нет, вы очень помогли. Да, это правда. Мы арестовали двух мужчин. Вы уже слышали... В новостях в семь тридцать? Неужели уже так поздно?

Нельзя снова опаздывать на ужин. Тем не менее он остался сидеть, пытаясь разобраться в том, что рассказала ему Лиза.

«Он выглядел старым... Я имею в виду взрослым. На этих коричневых фотографиях все взрослые выглядят старыми и грустными, и он одет очень уныло, в мрачный костюм и шляпу. Он высокий и худой, с темными волосами, а она просто маленькая девочка. Она ростом ему по плечо, и у нее косички».

Маленькая девочка. Которую с чемоданом, наполненным воспоминаниями о прошлом, одну отправили туда, где надеялись, она будет в безопасности. Где была сделана эта фотография.

«Она рассказывала мне. Там даже можно разглядеть то, что за окном у них за спинами. Они фотографировались прямо здесь, на Sdrucciolo de\'Pitti».

Да, конечно. Он так и сказал, он был в этом убежден. Несмотря на то что дело связано с Прагой и Лондоном, он знал, что все это происходило во Флоренции, и все важное случилось прямо здесь. «Прямо здесь, на Sdrucciolo de\'Pitti».

Ринальди, без сомнения, был чертовски виновен, но в чем именно виновен? По его словам, ему не за что платить грузчикам. Вместо того, что он хотел, он получил труп и расследование убийства в соседней квартире.

Инспектор вытащил из выдвижного ящика стола лист бумаги и с левой стороны быстро набросал:

«Фото мамы и папы на Сдруччоло-де-Питти.

Фото с цветами.

Видео?»

Маленькая Лиза не видела видеокассет в сейфе, но, если все видеокассеты исчезли, значит...

Он не стал бы им платить ни за что. Эти вещи пропали.

— Нет-нет, — произнес вслух инспектор. Сара Хирш была напугана, но она не была глупа, и, в чем бы все дело ни заключалось, это длилось всю ее жизнь. Они уже были у нее в квартире. После такого предупреждения она бы не стала рисковать.

«Поговорите со своим адвокатом и передайте ему то, что я вам рассказал».

«Я так и поступлю. Я намерена защищать свои права».

Ее адвокат. Он должен найти ее адвоката. Ринальди по крайней мере добился того, что из квартиры исчезло все, что могло вывести на ее адвоката. Если Джейкоб Рот ее отец, тогда у них наверняка был один и тот же адвокат — Умберто д\'Анкона. Если он ее отец...

Справа на листе бумаги он сделал еще несколько заметок, переписав данные из документов по делу Хирш. Дата рождения Джейкоба Рота, выписанная из Земельного кадастра. Дата рождения Сары и ее матери — из сертификатов об их крещении. Дата покупки дома на Сдруччоло-де-Питти. Эти несколько фактов, а их было не так уж много, необходимо соединить вместе. Тогда он увидит брешь. Пустое место, которое подскажет ему, что он должен искать.

Джейкоб Рот родился в Великобритании в 1913 году.

Руфь Хирш родилась в Чехословакии в 1926 году.

На фотографии, которую видела Лиза, Руфь еще маленькая девочка с косичками, а тем мужчиной в костюме и шляпе скорее всего был Джейкоб, который старше ее на тринадцать лет. Но Руфь выросла. Он помнил, что в квартире Сары только две спальни. Началась война, и людям приходилось спасать свои жизни. В 1943 году Руфь забеременела. Они влюбились друг в друга, стали близки, поженились? Свадьбы не было? А почему она пошла в монастырь? У Джейкоба был иностранный паспорт, он мог увезти ее из страны еще до оккупации. А сам-то он уехал? Где он находился? Как ему удалось пережить войну, пока Руфь пряталась в монастыре, а его родителей депортировали и расстреляли?

Опять все сводится к одному и тому же вопросу. Где Джейкоб Рот? Где он был тогда, где он умер, где похоронен? Ринальди очень не хотел рассказывать им что-либо об этом человеке, хотя, без сомнения, он знает гораздо больше, чем удалось из него вытащить. Впрочем, если он сказал правду, то, конечно, он ничего не знает.

— Погодите! Ринальди... — Инспектор сделал пометку о том, в каком году Ринальди принял управление магазином.

Открылась дверь, и в кабинет заглянул Лоренцини.

— Вы меня звали?

— Нет-нет... Просто я... Нет, ничего. Мысли вслух... Извини.

— Ничего. Я все равно собирался зайти. Прокурор переслал дополнительный протокол о вскрытии трупа Сары Хирш. Еще звонили из больницы насчет албанки. Сказали, вы просили держать вас в курсе.

— Как она?

— Сделали еще одну операцию. Состояние стабильное. Полагаю, в ее случае это мало о чем говорит, ведь так?

— Да. Именно так.

— Вы, наверно, уже собрались уходить... Но дело в том, что в приемной ждет молодой человек, хочет с вами поговорить.

— Быть может?..

— Нет, вы должны с ним поговорить.

К этому времени Лоренцини собрал для себя небольшую «клиентуру», но люди не во всех случаях согласны разговаривать с заместителем. Инспектор нахмурился и взглянул на лежавший перед ним лист бумаги. Две или три кривые строчки и несколько дат. Великий сыщик. Ему стыдно показывать прокурору или даже Лоренцини эти записи. Лоренцини сообразительней инспектора, моложе, более расторопный. Что ж... Гордость лишь мешает распутать дело.

— Хорошо, можешь его впустить... Только сначала подойди сюда на минуту. Взгляни на эти даты. Насчет тех двоих, которых мы арестовали этим утром...

— Фаласки и Джусти?

— Верно. Этот Ринальди, продавец антиквариата, на которого они работают, ты его знаешь?

— Я знаком с ним. Встречаемся раз в месяц, я передаю ему список похищенных вещей.

— Что ты о нем думаешь? Скользкий тип?

— Я бы так не сказал, нет. Хотя и не слишком честный. Полная противоположность тому парню, у которого реставрационная мастерская на углу площади Сан-Феличе, вот он по-настоящему увлечен своим делом. Ринальди увлечен, я бы сказал, ловкими сделками. И я не думаю, что ему надо быть скользким, как вы выразились. Он просто умен. Уже много лет я подозреваю его в мошенничестве, но никогда не мог найти доказательств, чтобы выдвинуть против него обвинение, и он это знает. Он смеется нам в лицо.

— Уверен, так оно и есть. Загвоздка в том, что... Просто просмотри эти записи из дела Хирш, ладно? Ринальди сказал, что он взял на себя управление магазином после войны. Я пытаюсь разобраться в этом, и что-то не выходит. Не знаю почему, но... Дело в том, что в этой истории все евреи, кроме него. Возьми всю папку и зайди ко мне после того, как я поговорю с посетителем.

— Сейчас я его приглашу.

Близость, любовь, свадьба... Снимок, который инспектор никогда не видел, он представлял себе ярче всего, каким бы он ни был. Девочка с косичками рядом с молодым человеком в костюме. Близость, любовь, свадьба... Забеременеть в восемнадцать лет в чужой стране, бежать от войны, предрассудков и гонений.

«Мама!»

Инспектор вспомнил голос Энкеледы. Ей снова сделали операцию. Еще один ребенок...

Молодой человек тихо прошел в кабинет и остановился у стола. Знакомое лицо, голубые глаза... Приятные ассоциации, но инспектор никак не мог вспомнить, где же он его видел...

— Вы, наверно, меня не помните. Мы недавно встречались на вилле Л\'Уливето. Я работаю там садовником. — В нерешительности, немного смущаясь, он провел рукой по мягким светлым волосам. В этом крохотном кабинете он выглядел необычайно высоким. Инспектор видел его раньше, но на улице...

— Конечно. Бедный родственник... Прошу прощения. Я не хотел...

— О, не волнуйтесь. В конце концов, это я так про себя сказал. Я и сам такой. Отлично запоминаю лица, но, если вдруг вижу человека в другой обстановке, не могу вспомнить, кто он такой. Меня зовут Джим. Думаю, даже сейчас, когда вы вспомнили, кто я, вы удивлены моему приходу. Не возражаете, если я присяду? Думаю, нам пора немного поговорить.




Глава девятая


О боже... Инспектору надо сразу отправить этого парня, сегодня он не может потерять ни одной минуты.

— Послушайте, очень мило с вашей стороны сообщить, что сэр Кристофер хорошо обо мне отзывается... И у меня нет причины не верить вам, потому как я и сам догадывался. Вы не первый, кто говорит мне об этом, хотя понятия не имею, почему он так настроен. Он едва меня знает. И я понимаю, что в наше время молодым людям очень сложно устроиться на работу. Но, к сожалению, не в моих силах помочь вам. Извините...

— Помочь мне? Должно быть, вы неправильно меня поняли. О чем я беспокоюсь, так это о нашем мелком ограблении. Вы знаете, — Джим наклонился вперед, пристально глядя на инспектора, словно гипнотизировал его, — я думаю, и старший садовник тоже так думает, что это ограбление было сфальсифицировано. Вы же знаете, что такое, когда кто-то из прислуги совершает мелкую кражу. Так что, когда случается более серьезное ограбление, это бросает подозрение на того, кто был причастен к мелким кражам. Ну, скажем, как, например, это было с экономкой.

— Но я уже сказал вам, никто ее ни в чем не подозревает.

— Я передал ей ваши слова, но вы же знаете, что происходило в последнее время. Тут еще этот «Джорджо», да и дворецкого выгнали, хотя ваши люди его даже не подозревали. Абсолютно никаких доказательств. Но экономка говорит, что сейчас их больше чем достаточно. Говорит, в наши дни, сделав анализ ДНК, можно доказать...

— Она говорит ерунду.

— Вы так думаете? Вполне возможно, но, как я уже сказал вам в тот раз, в августе она пойдет в отпуск и планирует переехать к своей сестре. Мы понимаем, что сэр Кристофер умирает, и, когда он скончается... Вы знаете, что я имею в виду, вы же знакомы с этим делом... Но это не меняет того обстоятельства, что на случай крупного ограбления есть Джорджо, которого можно будет обвинить и в то же время защитить, поэтому он будет сидеть тихо или будет говорить то, что ему велят. Вы меня понимаете?

— Я... Нет. Джорджо — это юноша из Косова, который составляет каталог библиотеки или что-то еще. Правильно?

— Каталог коллекции. Теоретически составляет. На самом деле об этом он тоже должен молчать. Да, мальчик из Косова. Последний из бесконечной вереницы мальчиков.

— Я догадался, что он... Хотя, конечно, состояние здоровья сэра Кристофера...

— О, нет. Он просто любит собирать их вокруг себя. Многих из них он взял прямо с улиц, спас от необходимости заниматься проституцией, вы знаете, нелегальные иммигранты, итальянские дети с судимостями... Он делает добро и в то же время потакает своим желаниям. Правда, в этот раз он сделал ставку на хорошего парня. Джорджо прекрасно говорит по-итальянски и хорошо владеет русским. Толковый парень, студент-медик. Он берется за все, что ему велят, и даже за составление каталога, а они платят ему жалкие гроши.

— Я уловил вашу мысль. Должно быть, он скучает по дому. Он очень молод. — Инспектор вспомнил, как видел сквозь дверной проем заплаканного мальчика и руку Портеуса, который гладил его по плечу...

— Скучает? По Косову? Нелегальный иммигрант, которого вытащил из уличных дебрей модный адвокат? И теперь, когда над ним нависла угроза оказаться в тюрьме из-за крупной кражи расчесок, тот же адвокат любезно предложит ему свою защиту.

— Ясно. Ну а что касается последнего крупного ограбления? Вы рассказывали мне о том, что ушел дворецкий. Конечно, сэр Кристофер...

— Это не сэр Кристофер. Сэр Кристофер никогда бы так не поступил. Это все эти ушлые ребята под руководством Портеуса. Они отравляют его разум, обвиняют тех, от кого хотят избавиться. От людей, которые живут там слишком давно, которые знают слишком много. Они будут только рады, если сейчас уйдет экономка. Знаете, она родилась на вилле. Они ровесники с сэром Кристофером. Ее мать работала экономкой у родителей сэра Кристофера, так что о той истории она знает все. — Сидя в кресле, юноша склонился через стол к инспектору, понизив голос почти до шепота. Он вел себя так же, как тогда в саду. — Видимо, Джеймс Роутсли был дамским угодником, и жена застукала его в саду на месте преступления, когда на день раньше вернулась из Англии. Она установила на этом самом месте мраморную мемориальную дощечку и никогда больше в сад не заходила. Вся прислуга обожала ее, особенно садовники. Они с восторгом рассказывают о ней. Сад содержится таким, каким она его любила, словно она до сих пор жива.

— Сэр Кристофер мне об этом рассказывал. И мемориальную доску я тоже видел. — Инспектор взглянул на часы. Ему нельзя опять опаздывать на ужин, к тому же он еще хотел поговорить с Лоренцини, но тихий доверительный тон юноши и воспоминания о саде и печальном умирающем человеке... — Кстати, я вспомнил в тот день, когда мне не разрешили встретиться с сэром Кристофером, я слышал из-за двери его голос и, должен признаться, решил, что он немного пьян. У него заплетался язык. Он пьет?

— Стакан вина в обед. Сейчас ему приносит еду молодой Джорджо, который не должен болтать лишнего. Когда сэр Кристофер ослабел, его кровать переставили в старую гостиную его матери на первом этаже. А в соседней комнате спит Джорджо, так что сэр Кристофер никогда не бывает один. Больше он не болтает с садовниками, как делал это раньше каждый день, хотя он всегда сидит на обеденной террасе и осматривает сад своей матери, куда мы могли бы легко к нему подойти. Мы видим его из огорода перед оранжереей с лимонами. Я махнул ему рукой один или два раза, но он мне не ответил. Это на него совсем не похоже. Всегда по утрам он первым делом думал о саде.

Ну и какой, скажите на милость, во всем этом смысл? Инспектор сверлил юношу своими большими, слегка навыкате глазами, желая, чтобы тот добрался наконец до сути дела, если она, конечно, есть. Безрезультатно.

— По-любому еще день два — и наступит август, и нам велят убраться из оранжереи... Конечно, это мертвый период для сада. Сначала в отпуск уйдет старший садовник... Но вы же знаете о крупном ограблении, так что вы можете понять, почему я переживаю. Даже привратнику разрешено уйти в отпуск, а я должен остаться во флигеле.

— Я понимаю. Что же, да, это печально. В августе большие виллы подвергаются серьезной опасности, и, безусловно, вы не можете взять на себя ответственность за всю эту огромную территорию. Вы сами сказали, что сэр Кристофер едва ли знает о вашем существовании.

— Я знаю. Просто я уверен, он хороший человек... простак, по-детски наивный... И больше всего меня бесит... Простите... То, что его обманывают. Он этого не заслуживает.

— Вы думаете, его обманывают?

— Я уверен, и это после всего того, что он для них сделал. Знаете, Портеус тоже был когда-то «Джорджо». Сэр Кристофер вытащил его из уличной грязи. А теперь он зазнался, держится высокомерно.

— В прошлый раз вы сказали, что сэр Кристофер вас даже не узнает, если увидит. Значит, то, что вы потрудились прийти сюда, это... — Что это? Инспектор подыскивал слово, но не нашел ни одного подходящего.

— Донкихотство? Вы об этом думаете, да? Когда совершается несправедливость, я не могу молча отсиживаться. Мне нечего терять. Пока сэр Кристофер жив, они меня не выгонят. А после его смерти точно выставят, вот что самое поганое.

— А вы не... Я понимаю, вы будете ночевать во флигеле совершенно один... Вы не... боитесь? Я имею в виду, вы не боитесь за свою собственную жизнь? — Вдруг инспектор осознал, что он не хочет повторения обстоятельств дела Хирш, которые произошли из-за его невнимательности. Когда молодой человек рассмеялся, услышав вопрос инспектора, тот вздохнул с облегчением.

— Я не такая уж значимая персона. Я примерно так же важен, как личинка в саду... Даже меньше. Кстати, сэр Кристофер очень обеспокоен личинками. У нас даже прошла полуторачасовая конференция на тему «Сравнительные достоинства погадок и яичной скорлупы». Помните... Когда вы приехали на следующий день, после того как он заболел? С тех пор мы его ни разу не видели. Джорджо говорит, сейчас он совсем не может ходить.

— Я понял, — произнес инспектор. — Хорошо, я передам ваш рассказ моему начальнику... Не волнуйтесь, он сам мне говорил о возможности крупного ограбления. К тому же он так обожает эту виллу и сад. В течение августа мы глаз не спустим с этого дома.

— Спасибо. Мне пора возвращаться на работу. — Уже у двери юноша обернулся и спросил: — Можно задать вопрос? Заранее прошу прощения, если это нескромно и вы не можете мне ответить. Мы как раз сегодня утром разговаривали об этом, когда начали работу с лимонными деревьями, поэтому, когда я сказал, что собираюсь пойти к вам... Не думаю, что можно хоть наполовину верить тому, что пишут в газетах, но всем интересно, и мне в том числе. Сперва там напечатали длинную статью о том, что Саре Хирш перерезали горло, а потом еще половину колонки о том, что у нее был сердечный приступ. Где правда? Ничего, что я спрашиваю?

— Ничего, все нормально. В газете напечатали правду, у нее действительно был сердечный приступ.

— Спасибо. Боюсь, что все будут разочарованы... Не потому, что мы желаем плохого бедной женщине, просто, если бы это было убийство, было бы интересней. До свидания.

Молодой человек тихо закрыл за собой дверь.

— Не все же время обсуждать нашествие тли... — проворчал себе под нос инспектор. Бедная Сара. Лишенная наследства и в то же время получившая чересчур большое наследство. Ну да ладно, постепенно он начинает понимать, какие у богатого человека могут быть житейские проблемы, если кроме этого он ничего не понимает. Личинки!..

— Лоренцини!

Дверь распахнулась в ту же секунду.

— Я как раз к вам собирался. С этими датами что-то напутано. — Лоренцини с шумом бросил папку с делом Хирш на стол перед инспектором.

— Все даты верные. Я выписывал только те, что указаны в документах. Я не принимал во внимание гипотезы или россказни Ринальди.

— Ну да, если Ринальди вообще имеет к этому отношение. На этот счет он тоже немного приврал. Я имею в виду, вот в этой записке сказано, что Ринальди начал заниматься антикварным делом сразу после войны. Конечно, мы можем это проверить, поскольку это должно быть указано в его лицензии. И он знает, что мы можем проверить. Но именно эти даты кажутся несколько неправдоподобными.

— Да? Я так и знал, что надо спросить у тебя.

— Вы и сами могли бы в этом разобраться, — ответил Лоренцини. — Здесь на копии его заявления указана дата его рождения. «После войны» — это, мягко говоря, расплывчато, но, даже если мы предположим, что Джейкоб Рот отошел от дел и Ринальди взял на себя управление бизнесом в девятьсот пятидесятом году, получится, что Рот вышел на пенсию в тридцать семь лет, а Ринальди встал во главе бизнеса в девятнадцать. Я не говорю, что это невозможно, просто это несколько странно, вам не кажется?

— Забавно... Могу поклясться, я недавно говорил себе то же самое... Но, вероятно, я что-то упустил из виду. Отошел от дел в тридцать семь лет, да? Должно быть, заработал кучу денег.

— Во время войны люди неплохо зарабатывали.

— Лишь некоторые.

— Да. Уже поздно, вы знаете об этом?

— Господи... Тереза никогда больше не будет со мной разговаривать. Ты составил график дежурств?

— Вот. Только ваша подпись нужна. Знаете, у меня тоже есть жена.

Раздался телефонный звонок. Это была Тереза.

— Так я варю пасту или нет?

— Да... Нет. Мальчики уже поужинали? Ну, тогда поешь с ними. Прости. Мне еще нужно поговорить с капитаном Маэстренжело. Собираюсь позвонить ему сейчас. Нет-нет, потому что, быть может, мне придется туда съездить. Ты же знаешь, что он будет на месте, он никогда не уходит с работы раньше половины десятого или десяти. Ты права, ему следует...

В полицейском управлении на Борго-Оньиссанти было тихо. Когда инспектор поднимался по каменной лестнице, кто-то вышел из стеклянных дверей дежурной части, откуда, словно из улья, донеслось тихое жужжание. Двери захлопнулись, и вновь воцарилась тишина. На этаже инспектор прошел по коридору, выложенному темно-красной блестящей плиткой. В окна слева на другом конце неосвещенной крытой галереи он видел комнату отдыха, где горел свет и играли в настольный теннис четверо парней в белых футболках. Даже в этот поздний час было слишком жарко для такой беготни.

Остановившись у большого фикуса, инспектор постучал в дверь из светлого дуба, установленную в каменной арке. Кабинет капитана вполне мог располагаться в монашеской келье. Инспектора раздражало, когда Тереза начинала расписывать, какой капитан красавец, но никуда не денешься, надо признать, что она была права. Он непременно дослужится до генерала, но ему надо больше заниматься собой, улыбаться хоть иногда. Даже прокурор говорил об этом.

— Входите. — Как всегда, серьезен. Как всегда, на месте. Когда он нужен, он всегда на месте. Надежный, как скала, внимательный серьезный хороший человек. — А, Гварначча... Я как раз о вас думал.

И по какой-то непонятной причине на долю секунды капитан улыбнулся, и его смуглое лицо просветлело. Словно солнце выглянуло из-за облаков и тут же спряталось обратно.

Инспектор неподвижно сидел у капитана в кабинете, положив руки на колени, в ожидании, когда Маэстренжело разложит все, чем они располагают, по полочкам. Возможно, ему не следовало ради этого отнимать у капитана время, но, разговаривая по телефону, невозможно понять, что человек действительно имеет в виду.

— Мне кажется, Гварначча, вы перестраховываетесь.

— Вы так считаете? Я было тоже так решил, но подумал, что все-таки лучше все вам рассказать. Сэр Кристофер очень важный иностранец. А вдруг этот молодой человек прав, и в августе произойдет ограбление, после того как мы приезжали по поводу этих безделушек, и ведь он нас предупредил... То есть я хочу сказать, если кто-то из них пытается в некотором роде втереть очки сэру Кристоферу...

— Нам они тоже втирают очки, так?

— Ну да. Должен признаться, вся эта история кажется мне немного странной.

— И вы невзлюбили Портеуса.

— Нет-нет... Я не об этом. Дело в том, что... Да, вы правы. Он мне не понравился. Но, в любом случае, это лишь одна сторона вопроса. Другая сторона касается того, что я чувствую... Дело Хирш...

— Да, я знаю, прокурор очень доволен тем, как вы ведете расследование.

— Это очень любезно с его стороны, но, думаю, он не понимает, насколько неправильно я поступил, что не сходил к ней домой, как обещал, и я не хочу снова повторять ту же ошибку. — Инспектор провел рукой по лицу. Он устал, был голоден. Ему не следовало сюда приходить. Какой толк?

— Но вы же не воображаете, что ваш визит и короткая беседа с этой женщиной могли повлиять на дальнейшие события?

— Нет, конечно нет. Я уже утешал себя этим, нет. То есть да. Можно было повлиять. Ведь здесь замешан Ринальди. Быть может, если бы он увидел, как я поднимаюсь по лестнице, он не стал бы рисковать. Нет-нет... вы правы. Только я постоянно ошибаюсь и принимаю неправильные решения. Теперь еще эта история с албанской девочкой, все обернулось очень печально. Если бы я...

— Если бы вы поступили правильно, воображаете вы, проблема албанских иммигрантов была бы решена в тот же вечер. Вы это хотите сказать? Как, кстати, состояние девушки?

— Ее снова оперировали. Ринальди звонил кому-нибудь?

— Нет. К сожалению, никаких сообщений с поста прослушивания.

— Я так и думал. Из дома он выходил?

— Нет. На некоторое время вернулся в магазин, а потом снова заперся в квартире. Наш человек видел, как он открывал ставни на втором этаже. Если он куда-то пойдет, вы, инспектор, первым узнаете об этом.

— Для меня он слишком умен.

Откинувшись в кресле, капитан сурово взглянул на инспектора:

— Как я уже сказал, прокурор придерживается иного мнения.

Инспектору хотелось сказать: «Вы не должны создавать у людей неправильное представление обо мне, чтобы потом не разочаровывать их. Так нельзя». Но он так сильно уважал своего начальника, что не решился открыто ему возражать. Насупившись, инспектор уставился на носок своего левого ботинка и сказал:

— Он собирается завтра допросить этих двух грузчиков, Фаласки и Джусти. Думаю, он сможет во всем разобраться.

— Я думал, вы уже все из них вытащили. По приказу Ринальди они на улице вырвали у Хирш из рук сумочку и, заполучив ключи от квартиры, забрались к ней, чтобы испугать ее.

— О да. Именно так, да. Они говорят, Ринальди велел угрозами заставить ее выдать им код сейфа, они должны были забрать все содержимое сейфа: папку с документами с надписью «ГОТ. ДОК.», ее телефонную книжку и все видеокассеты, какие смогут найти. У меня на столе лежит протокол о вскрытии, но он, боюсь, не поможет восстановить обстоятельства ее внезапной смерти у них на руках...

Пару минут капитан ждал от инспектора продолжения, однако тот молчал, и тогда Маэстренжело сказал:

— Я не уверен, что улавливаю смысл...

— Конечно... Это нормально, — печально произнес инспектор. — Все отлично, но где же смысл? То есть, полагаю, сегодня утром эти двое рассказали мне все, что знали. Знаете, они немного туповаты, да и я, конечно, не лучше их. Поэтому будем надеяться, прокурор сможет найти во всем этом хоть какой-то смысл прежде, чем...

— Прежде, чем что?

— Прежде, чем произойдет то, что угрожала заварить Сара Хирш. Вы же понимаете, я опять опоздаю. Весь секрет в фотографиях. Боже, я бы многое отдал, чтобы увидеть фотографию Джейкоба Рота. — Оторвав свой угрюмый взгляд от носка ботинка, инспектор посмотрел на капитана. Он тщетно пытался сосредоточиться на Джейкобе Роте, но перед глазами продолжал возникать другой образ, который никакими силами он не мог вытеснить из своего сознания. Маленькая фигурка девочки, покачивающейся на краю шоссе. Увидев его, она шагнула к нему с доверчивой улыбкой, шагнула навстречу мчащейся машине. А затем этот хруст, от которого сводит внутренности. — В свое время я насмотрелся всяких ужасов, и я не против рассказать вам... — Нет, он против и не сможет ничего рассказать. — Вы взяли Лека Пиктри?

— Пока нет, но это не составит большого труда. Я даже не уверен, что хочу арестовать его сейчас. Девочке это все равно не поможет, а, если мы оставим его на свободе, у нас по крайней мере будет шанс в конце концов добраться до главарей этой банды на общегосударственном уровне.

— Правильно. Она превратилась в маленького ребенка, и рядом с ней даже матери нет...

— Вы не в силах спасти весь мир, Гварначча. Эта задача слишком грандиозная. И самое плохое, что каждый раз, когда происходит нечто подобное, расизм возрастает в сотни раз. У нас студенты юридических факультетов из Косова работают на стройках, учителя моют полы, нелегалы выполняют всю грязную работу, которую мы, итальянцы, не хотим делать, и помимо всего прочего они никогда не попадают в газетные заголовки. Они невидимы. Хотя людям известно о кражах и проституции и о случаях, когда девушек выбрасывают из машин. Будем надеяться, что рано или поздно ситуация в Косове наладится. К тому же у нас очень мало людей, желающих туда поехать. Нам приходится тратить на зарплату добровольцам огромные суммы. И это не считая полицейских сил Албании. Бог его знает, когда это закончится. Идите домой, Гварначча. Идите домой к жене, к детям. Вы просто устали.

С трудом волоча ноги обратно к галерее, инспектор слышал только звук собственного дыхания и своих тяжелых шагов по каменной лестнице. Он так и не удосужился прочитать протокол вскрытия. Ничего, завтра будет еще один день...

— Ты просто голоден, — такой вердикт вынесла Тереза. И это была истинная правда. — Приготовить тебе мясо?

— Нет, только пасту.

Приняв душ и облачившись в удобную домашнюю футболку, старые брюки защитного цвета и шлепанцы, инспектор сидел на кухне с большой тарелкой, полной пасты, и стаканом красного вина. Пока он ел, Тереза о чем-то тихо болтала. Постепенно все становилось на свои места.



Режущий предмет, предположительно домашнего применения, с односторонним лезвием срезал лоскут кожи от подбородка почти до левого уха. Небольшие порезы с левой стороны под челюстью показывают предположительный угол, под которым нападавший правой рукой сзади приставил к погибшей оружие. Нападавший крепко держал погибшую сзади. Лоскут кожи был срезан по причине того, что погибшая сползла вниз из-за случившегося у нее инфаркта миокарда, вызвавшего коллапс, после которого через короткий промежуток времени наступила смерть...


— Алло? Инспектор Гварначча слушает. Здравствуйте. Как поживаете, синьора? Нет-нет... Что вы, конечно нет. Слушаю вас... Боже мой, да уж, это слишком. Сейчас молодежь вообще ни о чем не думает... Нет, синьора, нет! Если бы с ним что-то случилось, вы бы первая об этом узнали. Он раньше где-то на всю ночь оставался или?.. Нет, но могу вас уверить, это происходит довольно часто. Наверняка выяснится, что он заночевал у своего друга. Вам лучше всего обзвонить его друзей. Он умный парень, и, я не сомневаюсь, он пригонит свой скутер домой, если вдруг решит задержаться на какой-нибудь вечеринке... Хорошо, хорошо... Блестяще сдал выпускные экзамены? О синьора! Пусть отпразднует окончание школы... Да что вы?.. Это он пришел? Я вешаю трубку... И, синьора, не говорите ему, что вы звонили мне. Мои поздравления!



После которого через короткий промежуток времени наступила смерть...


— Алло? Инспектор Гварначча, участок Питти. Доброе утро, господин прокурор. Я как раз дочитываю протокол вскрытия.

— Это можно сделать в любое время. Там нет ничего, о чем бы вы еще не знали. Я только что закончил допрос Фаласки и Джусти.

— Что там с адвокатом?

— Предоставили бесплатного. Кажется, Ринальди не стал нанимать им адвоката. Осторожничает.

— Вряд ли...

— Вы с этим не согласны?

— Я просто подумал... Ну, это значит, что он их не боится. Мне так и показалось, когда я подслушал их разговор у него в квартире. Фаласки пытался ему угрожать... Полагаю, потому что Ринальди не заплатил, сколько обещал. Это его совершенно не волновало. Боюсь, они просто не знают ничего важного. У меня такое впечатление, что они привезли ему ворованные вещи, но ему было все равно.

— Значит, не осторожничает, а просто спокоен.

— Боюсь, что да. Я разговаривал о нем со своим заместителем Лоренцини. Он сказал: «Ринальди рассмеется нам в лицо». Он был уверен, что мы не поверим ни единому его слову, и, по всей видимости, он прав...

— Конечно, так оно и есть. Проблема в том, что он не так уж много нам рассказал, чтобы мы поверили или не поверили, верно? Инспектор? Вы меня слышите, инспектор?

— Да. Я должен найти Джейкоба Рота, и я подумал...

— Алло? Инспектор?

— Адвокаты... Извините, я ищу в телефонной книге... В среде адвокатов нередки семейные династии, правильно?

— Что, простите?

— У адвоката Умберто д\'Анконы мог быть сын или племянник, и Сара Хирш обращалась к нему... Есть... Вот. Конечно, эта телефонная книга немного устарела.

— Меньше, чем Земельный кадастр. Вы нашли кого-то?

— Да. Еще один Умберто, наверняка это родственник. Живет на виа Масаччо. С вашего позволения, я поеду туда прямо сейчас. Перезвоню сразу, как вернусь.

— Лоренцини! Мне нужен водитель. Присмотри тут за всем. Я уезжаю.

Пока они добрались до виа Масаччо на другом конце города, инспектор весь взмок. Он надел для поездки форменную куртку и теперь понимал, что сделал это напрасно. Было очень жарко. Припарковав машину, его шофер, молодой стройный карабинер, кстати, без пиджака, спросил:

— Вы там долго будете? Мне переставить машину? Я бы лучше встал в тени. — Никакого вразумительного ответа он не получил.

Выйдя из машины, инспектор, прибегнув к спасительной защите темных очков, принялся рассматривать типичный для этой части города особняк. За металлической оградой во дворе росли лавр и олеандр, но садом это не назовешь. Возможно, внутри обнаружится что-то более внушительное. У входа на толстой латунной доске выгравировано имя У. Д\'АНКОНА. Инспектор нажал на звонок. Дверь открыла молодая женщина, по всей видимости, с Филиппин, осведомилась об имени посетителя и впустила инспектора в дом. В темной прихожей, выложенной причудливым орнаментом из красной, черной и белой плитки, невысокий смуглый мужчина, без сомнения, муж горничной, выглянул из коридора справа, посмотрел на инспектора и исчез. Инспектор остался ждать приглашения возле азиатского ландыша в огромном майоликовом вазоне. Затем его проводили в комнату, где, казалось, было книг больше, чем мебели, но на самом деле, если приглядеться, было много и того и другого. Из приоткрытой застекленной двери на террасу чувствовалось слабое дуновение прохладного свежего воздуха. Темно-зеленые внешние ставни были плотно прикрыты. На столе горела лампа. За массивным столом в большом кресле сидел маленький старик. Это был не сын и не племянник. Это был не кто иной, как сам Умберто д\'Анкона. Возраст сделал его лицо похожим на череп. Натянутая на висках и переносице бледная в голубизну кожа казалась почти прозрачной за исключением мягких бледно коричневых пятен на лбу.

— Простите, что не приветствую вас стоя, — произнес старик, указывая на кресло. — Я ждал вас. Честно говоря, думал, что вы придете гораздо раньше.

— Спасибо, — поблагодарил инспектор, устраиваясь в большом прохладном кожаном кресле. — Я бы пришел раньше, но мне сказали, что вы скончались.

— Пока нет, — с улыбкой ответил адвокат. — Пока еще не совсем. — Улыбка сошла с его лица. — Бедная Сара. Умерла, так и не начав жить. Вы же пришли по поводу Сары, так?

— Да, по поводу Сары, — ответил инспектор. — У меня создалось такое же впечатление от общения с ней, хотя я совсем ее не знал.

— Не знали? Признаться, вы удивили меня. Я понял, что вы были близким и доверенным другом нашей несчастной Сары. Вы действительно очень удивили меня.

— Нет-нет... — Инспектор был несколько смущен. Он бы воспринял это как комплимент, если бы в свое время не забыл сходить к ней домой и если бы она не погибла. — Я видел ее лишь однажды. Незадолго до смерти она пришла ко мне и рассказала, что она... Ну... В опасности. Увы, она очень мало мне сообщила об обстоятельствах своей жизни, точнее, не сообщила ничего вразумительного. Порой, когда становится поздно, понимаешь, что, если бы поверил человеку, все могло бы сложиться иначе. Тем не менее она сказала, что у нее есть адвокат, я посоветовал ей проконсультироваться с ним... С вами. Я думал, вы знаете о ней больше, сможете оценить ситуацию...

— Боже мой... — Минуту д\'Анкона сидел молча, подперев голову правой рукой. Вздохнув, он поднял глаза на инспектора. Д\'Анкона внимательно его разглядывал, пронизывая взглядом насквозь, словно пытался понять, почему Сара Хирш полностью доверяла этому незнакомцу. В полной тишине инспектор с беспокойством смотрел на адвоката. Наконец тот произнес: — Мы с вами, инспектор, должны были встретиться раньше. Вместе... Да, ну что ж...Пустые рассуждения.

— Да. Я много думал об этом. Как я уже сказал, я видел ее лишь однажды. Судя по вашим словам, она очень рассчитывала на меня. Возможно, вы ошибаетесь, говоря, что она мне доверяла, особенно если мы оценим все произошедшее. Такое бывает. Когда уже слишком поздно, мы готовы на все, знаем, что надо было сделать, что надо было сказать, кому надо было поверить. В разговоре с вами, может быть, она поняла, что могла мне тогда довериться, но сегодня я здесь потому, что она мне не поверила и ничего не рассказала. Я ничего о ней не знаю. Я не знаю даже, почему она умерла именно при таких обстоятельствах, несмотря на то что я нашел людей, виновных в ее гибели. Я только знаю, что написано в заключении двух психиатров, которым она не могла или не хотела довериться, и то, что я нашел или, правильнее сказать, не нашел у нее в квартире.

— Понятно. — Адвокат замолчал, обдумывая услышанное и глядя на свои руки, лежащие на столе. Бледные, с деформированными артритом суставами, покрытые большими бледными возрастными пятнами на тыльных сторонах.

Неужели эта беседа будет повторением разговора с Сарой Хирш, только без слез? Ладно, больше он не задаст ни одного вопроса. Если старик захочет, сам расскажет, а инспектор уже и так потратил на это достаточно времени.

— Могу представить, — наконец произнес адвокат, — с какими трудностями пришлось столкнуться Саре. Она была напугана и нуждалась в вашей помощи. Так же, как тогда, когда она перестала ориентироваться в жизни, она была напугана и нуждалась в психиатрической помощи. Однако у нее были более серьезные и более долгосрочные обязательства, поэтому она ни тогда ни сейчас так и не открылась, не стала откровенничать.

— А вы? В конце концов, сейчас она мертва.

— То есть вы считаете, какими бы ни были ее обязательства, я могу вам все рассказать? Да. Да... Могу, насколько это возможно, и, безусловно, я могу для вас открыть некоторые загадки жизни Сары.

— Лишь некоторые?

— У меня тоже есть обязательства, инспектор, и более серьезные, более масштабные, чем обязательства Сары; ко всему прочему, они кое в чем совпадают.

Он будет себя вести так же скрытно, как и Сара. Выдаст пару фактов без каких-либо объяснений, и все дела, не сомневался инспектор.

— Не думайте, что вас в чем-то незаслуженно ущемляют — произнес адвокат, но инспектор вовсе этого не думал.

— Вы сказали, вы ждали, что я приду раньше, а я вам объяснил, что думал, будто вы умерли. Простите, но я не совсем понимаю. Ведь вы же знали, что вы живы. И вы также знали, что Сара Хирш погибла. Вам было известно, что она приходила ко мне. В газетах ее смерть расписали как убийство. Почему же вы не пришли поговорить со мной?

— Разумный вопрос. Я ждал, наблюдал...

— В расследовании убийства нельзя ждать. Первые сорок восемь часов решающие.

— Но это не было, насколько я понимаю, убийством. Правильно?

— С юридической точки зрения нет. Но в нравственном отношении...

— А, в нравственном отношении... В нравственном отношении... Мы более склонны искать добра, правды, чем юридической логики. Я вижу, вы возмущены и даже осуждаете меня. У вас своя работа, а у меня своя, и, когда вы узнаете, в чем она заключается, а я вам обязательно расскажу, вы поймете меня. Сперва мы должны подумать о вас. Как сказала мне Сара, вы сразу поняли, что угрозы, направленные против нее, связаны с ее квартирой. Вы были правы. Эти визиты и анонимки были нацелены на то, чтобы испугать ее и заставить съехать. У нее так же, как у ее матери, был узуфрукт на эту квартиру и на квартиру этажом ниже. Узуфрукт действует, пока она проживает в этой квартире.

— То есть, если бы она съехала, она потеряла бы право на жилье?

— Совершенно верно. Она также потеряла бы право на доход от квартиры на четвертом этаже, съемщик которой, к слову сказать, выплатил всю требуемую сумму еще до того, как началась эта травля. Без этих выплат Сара оказалась в затруднительном финансовом положении, но у нее не было возможности непосредственно влиять на ситуацию. Здание принадлежит попечительскому фонду.

— У нее в сейфе был договор, в котором оговаривались эти условия?

— Да, конечно.

Адвокат замешкался, но инспектор был полон решимости ни в коем случае не останавливаться на достигнутом.

— Джейкоб Рот был отцом Сары?

— Да.

— Но он никогда не был женат на ее матери.

— Нет. Он никогда не был женат на Руфи. Джейкоб как раз уехал в Англию по делам, когда немцы захватили Флоренцию в сорок третьем году. Его отец, Сэмюэл, естественно, испугавшись за будущее своего сына, посоветовал ему остаться там. Джейкоб уехал, когда мать Сары, Руфь, чьи родители отправили ее во Флоренцию к Ротам ради ее безопасности, уже была беременна. Она никому ничего не сказала. А кому она могла рассказать? Джейкоб уехал. Ее родители были далеко в Праге. Ее жизнь зависела от семьи Рот, а сами они теперь подвергались смертельной опасности. Но они спасли ее. Они отправили ее в монастырь и окрестили. Через местную еврейскую общину они сделали ей итальянский паспорт. Я сам помогал им в этом. Я был членом ДЕЛАСЕМ ^[6 - ДЕЛАСЕМ (Dlegazione Assisteza Emigranti) — созданная по инициативе Папы Пия XII в годы Второй мировой войны сеть помощи иммигрантам, главным образом евреям. Активное участие в ее работе принимали монастыри.]^ на виа де Рустичи, организации, помогающей еврейским иммигрантам. Под укрытием монастыря дитя Руфь родила дитя Сару. Роты спасли, что смогли: своего сына, Сару, наследство Сары — две ценные картины, скрученные в рулоны и уложенные в чемодан вместе с семейными реликвиями, — и несколько дорогих картин и предметов искусства, которые принадлежали им самим. Все это мы закопали здесь в саду за моим домом. Сохранив то, что удалось, эти замечательные люди были арестованы гестапо и отправлены в Фоссоли, откуда итальянских евреев отправляли в Освенцим.

— А вы? Вы тогда остались здесь?

— Я остался здесь. Они пришли в мой дом так же, как приходили в другие дома. У меня нашлось несколько достаточно ценных предметов искусства, чтобы облегчить тяжелое материальное положение старшего офицера. Они не тронули мою жену. Мне очень повезло.

— Но...

— Что — но?

— Я слышал уже кое-что из этой истории от сестер в монастыре, но я не понимаю, почему после принятия расистских законов тридцать восьмого года обеспеченные евреи, которые, как вы, например, могли себе позволить убежать, почему они остались здесь?

— Инспектор, мы с вами итальянцы, вы и я. Мы оба знаем по своей работе, что принимать законы — это одно, а приводить их в исполнение — это совсем другое. Все считали, что принятие этих законов — не что иное, как подарок Гитлеру. Никто не предполагал, что эти законы действительно вступят в силу. К тому же не надо забывать, что итальянские евреи являются прежде всего итальянцами. Не только потому, что мы живем здесь уже шесть веков, то же самое можно сказать о евреях и во многих других странах, но в первую очередь потому, что Италия по сути своей существует и имеет политический вес лишь полтора века, и именно евреи активно способствовали этому становлению. Будучи торговцами, постоянно и свободно путешествуя, налаживая контакты по всей стране и по всей Европе, кто как не евреи содействовали тем самым началу Рисорджименто? ^[7 - Период движения за объединение раздробленной Италии (конец XVIII в. — 60-е гг. XIX в.).]^ А разве мы не сражались за нашу страну во время Первой мировой войны?

— Я не думал об этом... — замялся инспектор. — У меня раньше никогда не было случая как следует подумать об этом. Тем не менее мне известно, что в тридцатые годы в Италии знали, что происходит в Северной Европе от тех же самых евреев. Такие люди, как Руфь Хирш, люди, которым вы помогали через эту организацию... Почему здесь? Тогда страна находилась под властью фашизма.

— И вот еще о чем у вас, инспектор, никогда не было случая поразмыслить: о том, что здесь были евреи, которые поддерживали фашистский режим. Вас это удивляет? Однако так оно и есть. Они считали себя здесь в полной безопасности, и многие из них действительно были защищены. В то же время огромное количество беженцев останавливались здесь, чтобы продать кое-что из своего имущества, особенно произведения искусства, и ехать дальше в Америку, если им удавалось насобирать достаточно денег.

Отчего же ему так трудно задать зтот вопрос? Да, трудно, и то, что он заранее знал ответ, не облегчало дела. Очевидно, д\'Анкона понял причину его замешательства.

— Вы не знали Джейкоба Рота. Это был сложный, во многом разочаровавшийся человек, но он не был плохим.

— Никого из нас нельзя назвать плохим. Он сколотил капитал во время войны. — Инспектор не спрашивал, он утверждал без признаков эмоций в голосе или на лице.

— Джейкоб сколотил капитал, да. Очень солидный капитал. Беженцы брали с собой только то, что могли унести. Клиенты Джейкоба приходили к нему так же, как юная Руфь, с чемоданами, где лежали картины, свернутые в рулоны. Они продавали Джейкобу эти картины и ехали дальше.

— Он сколотил свое состояние, за гроши покупая у спасающихся бегством евреев ценные картины и, по-видимому, продавая их после войны с огромной выгодой?

— Во время любой войны есть те, кто получают большую выгоду, инспектор.

— Но он же еврей!

— И поэтому должен быть среди праведников? А немцы все грешники?

— Нет-нет... Так думать смешно. Везде есть как плохие, так и хорошие люди. Нет...

— Но вам легче представить себе невинных немцев, чем заслуживающих порицания евреев?

— Мне... Да. Если вы хотите спросить, шокирован ли я тем, что делал Джейкоб Рот, то я вам отвечу: да.

— В таком случае, инспектор, вы расист. Послушайте, быть жертвой — это трагедия и горе, а совсем не достоинство, которое по мановению волшебной палочки становится атрибутом каждого представителя того или иного народа. Вот именно это я и пытаюсь объяснить людям. Это моя основная задача. Наша эмоциональная незрелость не позволяет воспринимать грехи Джейкоба Рота так же, как грехи любого другого человека. В моем понимании, поступал нечестно Джейкоб Рот. В вашем понимании, поступал нечестно еврей. Нам сложно понять друг друга. Поэтому я расскажу вам только то, что касается смерти Сары, и уверяю вас, Джейкоб никогда не совершал ничего противозаконного.

Замолчав, адвокат наклонился к выдвижному шкафу в столе справа от него. Было видно, что ему очень тяжело двигаться.

— Вам помочь?

— Нет, спасибо. Просто она большая. — Наконец ему удалось поднять на стол прямоугольную картонную коробку. — Вот эти вещи искали напавшие на Сару люди. Думаю, что вы тоже их ищете. Она принесла их сюда на хранение, сказала, ей это посоветовали вы.

—Я посоветовал... Что же, она правильно поступила. Именно это я бы ей посоветовал, если бы знал тогда о существовании этих вещей.

— Неужели она действительно ничего вам не рассказала? — снова удивился д\'Анкона. — Пожалуйста, помогите мне открыть крышку. Она очень тугая... Придержите здесь... Спасибо. Возможно, вы будете удивлены тем, что содержимое коробки не слишком интересно.

— Нет-нет. Я кое-что знаю об этих вещах от соседской девочки. Сара показывала ей некоторые фотографии, а та потом мне их описала.

— Вот они.

Теперь пришла очередь удивляться инспектору. Он держал в руках фотографию, которую так хотел увидеть, фотографию родителей Сары, Джейкоба и совсем юной Руфи. Снимок точно такой, как его описывала Лиза, хотя, разглядывая старомодную одежду и унылые коричневые цвета выцветшего снимка, девочка не заметила, что Джейкоб не только высокий, но еще и очень привлекательный мужчина. Рядом Руфь, худенькая и угловатая, хотя ее большие темные глаза и тонкие черты лица свидетельствовали, что вырастет она красивой. Инспектор рассчитывал увидеть моментальный снимок, спрятанный в конверт или завернутый в бумагу. Однако совершенно неожиданно оказалось, что это увеличенная фотография. К тому же снимок вставлен во флорентийскую рамку, какие продавались на пьяца Питти.

— Я вижу, она не прятала эту фотографию.

— Конечно нет. Руфь всегда хранила ее в гостиной. Понимаете, это единственная фотография, где они вдвоем. Сара спрятала ее в связи с последними событиями. Все остальные снимки из конверта всегда хранились в сейфе по очевидным причинам.

В конверте из плотного картона лежали аккуратно завернутые в папиросную бумагу большие черно-белые снимки.

— Цветы.

Теперь настала очередь удивиться д\'Анконе.

— Она показывала кому-то эти снимки? Вы уверены?

— Абсолютно уверен, да. Той же маленькой девочке. Каждый из нас доверяет кому-нибудь свои секреты, и очень часто в таких ситуациях безопаснее всего открыться незнакомцу или по крайней мере человеку малознакомому. Вы расскажете мне об этих цветах?

— Думаю, я должен это сделать. Как вы заметили, каждый из нас доверяет кому-нибудь свои секреты. Но хочу попросить вас, обещайте мне, что наш разговор останется между нами.

Инспектор удивленно взглянул на адвоката.

— Я не могу вам этого обещать. Вы же знаете, что я не могу.

— Но люди, которых вы арестовали, ничего об этом не знают.

— Они вообще ничего не знают. Они делали то, что им велел Ринальди.

— Ах да, Ринальди.

— Вы его знаете?

— Я знал его, когда он работал помощником продавца в магазине Сэмюэла и Наоми Рот. Ему очень повезло. Когда во время войны убили его отца, Роты ему помогали. Ринальди со своей матерью снимали второй этаж, где, я полагаю, он живет до сих пор. Джейкоб позволил ему взять на себя управление делом, говорил, что у него есть вкус.

— Это Ринальди сказал мне, что вы умерли. Он знает, каким образом Джейкоб заработал свои деньги?

— Кое-что о жизни Джейкоба ему известно, но как раз этого он не знает. В тридцатые годы он был еще ребенком. С Ринальди вам придется нелегко. Без сомнения, ему есть что сказать о смерти несчастной Сары, но, если вы проявите терпение, уверен, мы придем к общему решению. Может, мы сначала поговорим о картинах? Как я уже сказал, Руфь привезла из Праги два полотна. Это было ее будущее. Ее отец доверил картины Ротам, а они, в свою очередь, доверили их мне перед тем, как их депортировали. Эти полотна пролежали несколько лет вместе с другими картинами, купленными Джейкобом, и несколькими ценными вещами, вывезенными из их антикварного магазина, в сейфе, который мы закопали здесь в саду. Вернувшись, Джейкоб все забрал. Тогда же он продал одну из картин Руфи. Через некоторое время в монастырь, приютивший Руфь и маленькую Сару, поступило пожертвование. На остальные деньги они жили.

— Почему он не женился на ней?

— Не спешите его осуждать. Не забывайте: до возвращения домой он ничего не знал. Он думал, что Руфь депортировали вместе с его родителями. Он даже не знал, живы они или нет. Он пришел ко мне, как велел ему отец в своем последнем письме. Тогда даже я не знал о ребенке Руфи. Когда мы впервые увидели Сару, ей было около года. Джейкоб вернулся домой уже помолвленным, готовился к свадьбе. А то, что произошло с Руфью... Ну, они были молоды, судьба свела их вместе. А война их разлучила. Такое случается.

Инспектор не мог этого понять.

— Нет-нет... Конечно, такое случается, я это признаю, но, с одной стороны, там был ребенок, а с другой — богатство, нажитое нечестным путем, не важно, нарушал он закон или нет.

— Вы очень категоричны, инспектор, но вы упустили из виду одно жизненно важное обстоятельство. Руфь любила Джейкоба. Она любила его до последних дней своей жизни. Он был красивым молодым человеком, талантливым, нервным, сложным. В ранней юности он очаровал ее, пленил ее тело и душу, и она больше никогда не встретила того, кто смог бы его заменить. Я больше чем уверен, что это случается гораздо чаще, чем мы думаем, как с женщинами, так и с мужчинами. В большинстве своем люди пытаются преодолеть себя, призывая на помощь здравый смысл, заставляют себя, возможно, не один и не два раза строить более легкие отношения. Но ничего не помогает. Только таким образом я могу если не объяснить, то хотя бы описать подобные чувства. Если вы еще к этому добавите все сопутствующие обстоятельства: война, гонения, страх, одиночество, изоляция. Руфь, загнанная в чужой стране, с чужой религией, с ребенком на руках... Могла ли она испытать такие же глубокие чувства к другому мужчине? Могло ли что-то тронуть ее душу? Я могу назвать ее любовь к Джейкобу чистым, горящим пламенем, которое в течение всей жизни пылает неотступно и ярко и чаще всего безответно.

— Чаще всего...

— Их отношения... Продолжались, да. Она ела объедки с его стола, если хотите.

Инспектор нахмурился. Природа любви — это еще одна тема, на которую у него не было случая поразмышлять, но он с удовольствием обсудил бы с адвокатом что-нибудь более легкомысленное. А это сильно напоминало ему о жизни святых, чьи имена он давно забыл, о которых в детстве с вызывающим ужас удовольствием во всех подробностях рассказывал священник. Чистое, горящее пламя принесли в жертву.

— Словно он был для нее божеством.

— О нет. Она знала его недостатки. Но они, казалось, лишь сильнее притягивали ее к нему.

— А что вы скажете о нем? Я имею в виду, пока она рожала ему ребенка, он наживал свой капитал. Так чем она была для него?

Несомненно, это был риторический вопрос, не требующий ответа, поскольку Джейкоб Рот женился на другой, но адвокат серьезно задумался над ним. Наконец он произнес:

— Она была его совестью, его правдой. Человек, которого любила Руфь, был настоящим Джейкобом Ротом. Он старался сохранить то, что их связывало, то, что она любила.

Инспектор внимательно посмотрел на адвоката, обдумывая его слова о том, что такое случается и с мужчинами, и с женщинами. Он был абсолютно уверен, что д\'Анкона всю свою жизнь был влюблен в Руфь Хирш и ее чистое, горящее пламя. Быть может, он пленился ими обоими, их любовной историей. В конце концов, мог ли провинциальный адвокат испытать такие же глубокие чувства к другой женщине? Единственным человеком, о котором в этой истории не упомянули ни словом, была Сара, которая не жила, а существовала. Она выросла на осколках мечты о светлом будущем. Должна была встретить здравомыслящего человека, родить ему двух прелестных малюток и прожить с ним долгую счастливую жизнь. Вместо этого она начала свою жизнь, спрятанная в монастыре вместе с одинокой и перепуганной матерью, и закончила ее, иссушенная жадностью, эгоизмом и страстью окружающих...

— Могу я спросить, о чем вы думаете, что заставляет вас так хмурить брови? Вы находите мою оценку их взаимоотношений неубедительной?

— Нет-нет... Я ничего об этом не знаю, нет. Я думал о Саре, которая умерла случайно и... О, это, конечно, глупо, но с ней никто никогда не считался, верно? Они даже не считали нужным ее убить. Почему они хотели выгнать ее из квартиры?

— Я не знаю, возможно, чтобы продать квартиру.

— Вы сказали, что ее квартира принадлежала попечительскому фонду.

— Учрежденному Джейкобом, да.

— Вы состояли в совете попечителей?

— Да.

— А Ринальди?

— Тоже.

— Значит, он заинтересованная сторона.

— Вынужден попросить вас быть более терпеливым. Когда вам станут известны все факты, вы сможете понять то, что я пытаюсь сделать. Только так я смогу вам помочь.

— Простите. Я здесь, чтобы слушать вас, а не перебивать. Просто... Я сказал уже об этом... Кажется, Сара для всех была пустым местом.

— Она имела значение для вас. Она сказала мне, что вы были с ней очень добры и поверили ее рассказу. Должен вам признаться, я не поверил.

— Не поверили?

— Уверен, у вас тоже были некоторые сомнения насчет того, действительно ли имели место эти угрозы, о которых она говорила, или она все выдумала.

Инспектор вздохнул с облегчением.

— Да. Да, я сомневался и до этого момента думал, что я слишком плохо ее знал, чтобы судить, но если вы говорите то же самое... Я обещал навестить ее, но слишком долго откладывал. Когда я пришел к ней, она была уже мертва.

— И вы вините себя за это.

— Не совсем. Я знаю, это было бы глупо. Просто очень досадно, что на нее никто никогда не обращал должного внимания. Одни люди умеют привлечь к себе внимание даже по самым незначительным, банальным поводам, тогда как другие...

— О да. Вы знаете, именно этим объясняется все, что делал Джейкоб. Другие мальчики могут получить образование, но не сын владельца магазина. Другие могут сами выбирать себе будущее, развивать свои таланты, но не сын владельца магазина. Джейкоб был очень умный и способный юноша. Он хотел писать картины, но с двенадцати лет ему пришлось работать в магазине своего отца. Его родители очень много работали, они гордились тем, что создали активно развивающийся бизнес, основу безопасного будущего своего сына. Они никогда бы не смогли себе представить собственное будущее, которое ждало их в Освенциме, или будущее Джейкоба, который был настолько опустошен пережитым ужасом, что фактически просто подарил их маленький магазинчик. Он хотел разбогатеть, но еще больше он хотел принадлежать к классу господ, а не тех, над кем господствуют. Он бросил писать картины.

— А он действительно мог бы стать большим художником?

— Мог бы... Я никогда не верил в выражение «мог бы стать», инспектор. Обладая той импульсивной энергией, которая была движущей силой всех поступков Джейкоба, он бы добился больших успехов в любом своем начинании. Подобно Пикассо, чья мать однажды сказала, что если бы он был верующим, он бы стал Папой Римским. Но Джейкоб не использовал свою силу в искусстве, он использовал ее для себя, чтобы сделать себя таким, каким он хотел быть в своих собственных глазах и в глазах всего окружающего мира.

— Да, я это понимаю. Но умел ли он рисовать?

— О да, он умел рисовать. У меня здесь нет ничего, что бы вам показать, во всяком случае, ничего оригинального. Мальчиком он большую часть своего свободного времени проводил, копируя великих художников, как это делают флорентийские студенты. Одна очень интересная работа у него была... Я попросил подарить ее мне. Картина поразила меня. И поражает до сих пор. Будьте любезны, включите свет вон там, возле балконной двери, и вы сами все увидите.

Сжимая фуражку в руке, инспектор прошел в конец заставленной комнаты. В темноте он ударился бедром об угол стола, заваленного книгами и папками с документами. Точно как в кабинете у прокурора, только там кучи книг свалены еще и на полу. Нужно пробираться с осторожностью. Прорезь яркого света между приоткрытыми жалюзи лишь подчеркивала полумрак комнаты.

— Выключатель слева.

Инспектор взглянул на картину и тоже поразился. «Концерт». ^[8 - Картина Джорджо Барбарелли да Кастельфранко, более известного как Джорджоне (1476/1477-1510) — одного из величайших мастеров итальянского Возрождения.]^

— Вы знаете эту картину... Ну конечно, ведь ваш участок расположен в палаццо Питти. Вы говорили, но я забыл. Должно быть, вы хорошо знакомы с галереями.

— Нет-нет... Я знаю лишь несколько картин... Эту я помню, потому что после реставрации полотна проводилась специальная выставка. Мне приходится посещать подобные мероприятия. Но... Юноша слева, тот, что в шляпе, украшенной перьями... У него лицо не прорисовано.

— Да. Если вы вглядитесь, то увидите едва заметный набросок лица. Джейкоб оставлял лица напоследок, потому что, по его словам, их сложнее всего писать. Потом он так и не прорисовал это лицо так же, как не закончил писать то, над чем работал в тот период.

— Именно тогда он перестал писать?

— Да.

— Вы повесили эту картину как своего рода упрек Джейкобу?

— Я не задумывался над этим, но, полагаю, в некотором смысле вы правы. Все же я был старше его всего на два с половиной года, учился на первом курсе юридического факультета. Понимаете, мне повезло больше, чем Джейкобу. У моих родителей было немного больше денег, чем у его, и их замыслы относительно моей будущей профессии совпадали с моими. Вряд ли я мог осуждать его. Я даже понять его не мог. Не знаю, понимал ли я его по-настоящему, хотя, как это всегда бывает, я тешил себя надеждой, что я был единственным человеком, кто приблизился к этому, за исключением Руфи. Но она его любила.

Вернувшись к кожаному креслу, инспектор на мгновение замешкался, обдумывая, сесть ему обратно или было бы разумнее предоставить возможность прокурору побеседовать с этим человеком. Безусловно, он много говорит, но где факты, где конкретные факты касательно смерти Сары? Решив оставить это дело прокурору, он вдруг услышал, как он сам спрашивает адвоката:

— Это непрорисованное лицо... На общем портрете этой семьи есть еще одно непрорисованное лицо... Конечно, я очень благодарен вам за оказанную помощь, но я так и не понял, где брат Сары? Она говорила о брате. И где еще одна картина Сары?




Глава десятая


Клетки для подсудимых с железными прутьями были пусты. Они располагались вдоль стены напротив двери для прессы, в которую инспектор заглянул в зал в поисках прокурора. Он обнаружил его справа в первом ряду напротив судьи. Прокурор держался очень спокойно, в отличие от адвокатов, бурно споривших о чем-то рядом с ним. После перерыва возобновились слушания. Обернувшись к офицеру, инспектор сказал:

— Я думал, сегодня слушается дело об автостоянках мафии.

— В соседнем зале.

— О, тогда понятно, почему клетки пустые.

— Здесь слушается дело парня, которого выпустили из-под стражи, он убил проститутку, поджег ее кровать, а затем вернулся в камеру. После этого свидетеля судья объявит перерыв. Дальше должно быть зачитано заключение психиатра, но он не явился на заседание.

— Спасибо.

Как только слушания закончились, инспектор вошел в зал, но, пока он добирался до прокурора, к тому подошел мужчина в штатском, и они принялись увлеченно что-то обсуждать вполголоса. Отступив назад, инспектор ждал, пока они поговорят. Прокурор повернулся к выходу и заметил его.

— Что-то случилось? Как вы меня нашли?

— Позвонил к вам в управление.

— Судья перенес слушания на понедельник. Пойдемте, выпьем кофе. — Место прокурора за длинным столом было миниатюрной версией его кабинета. Он сгреб ворох бумаг в свой поношенный портфель и ослабил галстук на шее.

К тому времени, когда они перешли пылающую от жары площадь и добрались до бара, инспектор пересказал прокурору почти всю историю адвоката.

— Ну, он ответил вам?

— Насчет брата? Да, у нее есть брат.

— Значит, картина у него.

— Возможно.

— Два кофе, пожалуйста! Он может быть причастен к убийству Сары, например, если она хотела забрать картину. Что думает об этом адвокат?

— Ничего определенного. Он отдал мне вот это. Сказал, после смерти Сары хранить это в секрете не имеет смысла. — Из кармана форменного пиджака инспектор вытащил видеокассету в черном картонном футляре. — Он решил, что мы должны встретиться с Джейкобом Ротом.

— Гварначча! Вы что, хотите мне сказать, что он тоже еще жив?

— Нет-нет... Он умер. Он оставил эту запись для своей дочери Сары.

— Пошли. В соседнем с моим кабинете есть видеомагнитофон... Нет, подождите, я допью.

Они залпом выпили густой эспрессо и стали прокладывать себе дорогу на улицу сквозь шумную толпу входивших туристов.

— Вы на машине?

— Вон там припаркована.

— Если доберетесь до места раньше меня, этот кабинет слева от моего.



— Моя дорогая девочка, когда ты будешь смотреть эту запись, меня не будет в живых, возможно, уже давно. Я отдам эту кассету Умберто, который сохранит ее в качестве страховки, на случай если у тебя возникнут трудности. Конечно, я не предвижу никаких трудностей в твоей жизни, но большинство проблем, с которыми сталкивался лично я, как раз были непредвиденными.

Лицо Джейкоба высохло, волосы побелели, но глубокий взгляд темных глаз был тем же, что у молодого Джейкоба с фотографии. Он сидел в том самом кресле, в котором менее двух часов назад сидел инспектор.

— Ты знаешь, я не упомянул тебя в своем завещании. Я должен тебе все объяснить, и сейчас я это сделаю. Твоя мать, моя Руфь, никогда в своей жизни не хотела слышать объяснений, извинений, оправданий. Если я пытался попросить у нее прощения, она клала палец мне на губы и внимательно смотрела мне в глаза, пока я не успокоюсь. У тебя ее глаза Сара. Когда я впервые увидел тебя в приемной мрачного монастыря, с твоего детского личика на меня глядели прекрасные глаза Руфи. Казалось, ты упрекала меня за то, что я без разрешения вторгся в твою жизнь и отвлек внимание твоей матери. Ты спрятала лицо у нее в волосах, испугавшись звука мужского голоса, и потом закричала, когда монашка унесла тебя. Вчера, когда ты уходила от нас, у тебя было такое же выражение лица. Я решил записать для тебя эту кассету. Я расскажу тебе правду о твоей картине, потому как эта картина твоя, и она вернется к тебе и будет радостью и гарантией финансовой безопасности для тебя, когда ты выйдешь замуж, а я надеюсь, это случится, или средством существования, если ты не найдешь спутника жизни.

От своей матери ты знаешь, что она привезла из Праги две картины Моне и что, вернувшись во Флоренцию, я продал одну из них. Я перевел кое-какие деньги на счет Руфь в дополнение к полученной от продажи картины сумме и оформил на нее право пользования квартирами на третьем и четвертом этажах на Сдруччоло-де-Питти так, чтобы у нее был свой дом и кое-какой доход.

Во время оккупации эти две картины и многие другие были спрятаны в саду Умберто. После войны я забрал из сада Умберто некоторые полотна и продал их. Когда я пришел сюда со своей молодой наивной женой, для которой война означала дефицит еды и чулок, девушек, работающих на земле ее отца вместо мужчин, она увидела твою картину. Это была первая из серии непредвиденных бед. Безусловно, она не специально это сделала, просто картину доставили вместе со всеми остальными вещами, оставшимися у Умберто, и она как раз была дома... Могло ли все сложиться иначе, будь я готов к такому развитию событий и заранее придумай отговорку? Вроде того, что картину мне дал на сохранение друг. Она воскликнула: «Какая прелесть! Это мои самые любимые цветы!» Она попросила: «Отдай ее мне! Дорогой, пусть это будет твоим свадебным подарком мне. Ну, пожалуйста!» Я испугался. Я струсил. Я согласился. И она повесила эту картину в самой красивой комнате и до конца жизни восхищалась ею больше всего остального в нашем доме. Когда я думаю о ее жизни, я думаю о свете, безмятежности и цветах. Когда думаю о своей жизни, перед глазами лишь темнота. Темнота... ночные кошмары преследуют меня... и не только ночные кошмары... Все, что я делал, было попыткой стать частью того, другого мира. Я был обречен на неудачу, теперь я это понимаю. В том, другом мире надо родиться, надо пребывать в блаженном неведении относительно всего остального, надо быть таким, как моя жена.

Я рассказал Руфь о том, что произошло. Я предложил ей деньги за картину. Предложил для нее продать другую, уже мою картину, более дорогую. Она отказалась. Ей не нужны были деньги. Ее семья погибла в лагерях, она лишилась дома, она потеряла все, кроме того, что привезла сюда с собой в чемодане. Она ничего не просила и не брала ничего, кроме того, что было необходимо для обеспечения твоего будущего. Когда я спросил ее, почему она не сказала мне, что беременна, до того как я уехал из Флоренции, чтобы кое-как перебиваться в Англии до конца войны, она ответила: «Мне было семнадцать лет. Почему ты сам не спросил меня?» Твоя мать была гордой, Сара. Она любила меня беззаветно. У нее никогда даже мысли не возникало использовать тебя, чтобы заставить меня жениться на ней, несмотря на то что после войны, когда я нашел ее, я был всего лишь помолвлен. Я думаю... Нет, я уверен, она с самого начала знала о причинах моей женитьбы. Она также знала, что я люблю ее и никогда ее не оставлю. Она была частью меня. Потом оказалось, что она — это единственная выжившая часть меня. Она и Умберто заставляли меня жить.

Так вот, твоя картина продолжала висеть в комнате моей жены и оставалась собственностью Руфь. Мы решили, что картина вернется к ней или к тебе после смерти моей жены. Как ты знаешь, Руфь умерла первой. Моя жена пережила ее всего на несколько месяцев. Она оставила свою любимую картину нашему сыну. Он заплатил налог на наследство за эту картину из ее же имущества. Она была единственным напоминанием о тех счастливых временах, к которым так стремилась моя жена. Не потому, что эта картина была моим свадебным подарком, а скорее потому, что я смог убедить ее в том, что эта картина не была одной из тех... запятнанных картин, которые заставили ее относиться ко мне с презрением... Как мог я сказать ей, что картина принадлежит женщине, которую я люблю, и тебе, нашей дочери?

На этом Джейкоб прервался. Направление его взгляда изменилось, за кадром послышался чей-то шепот. Джейкоб посмотрел в сторону и сказал:

— Да.



Изображение исчезло, затем экран погас.

— Черт! — Прокурор встал и потянулся за пультом дистанционного управления. — Это уж точно не конец пленки, и совершенно очевидно, что это любительская съемка. Будем надеяться, что запись продолжится.

Запись продолжилась, снова появилось лицо Джейкоба. Теперь он сидел уже в другом кресле. На первой записи, пока он говорил, изображение постепенно темнело, сейчас картинка стала намного ярче и четче. Можно было разглядеть его костюм прекрасного качества, его смуглые руки с длинными пальцами. Справа мягко покачивались листья, слегка окрашенные в розовые оттенки. По всей видимости, он перебрался в сад адвоката, наверно потому, что в большой комнате стемнело.

Должно быть, в саду был кто-то третий.



— Вот так, хорошо. Ничего не трогай. Позови меня, если что-то будет не так, — произнес чей-то голос. Молодой счастливый голос из другого мира. Затем наступила тишина.

— Сара, непредвиденный... — Закрыв глаза, Джейкоб замолчал на секунду, затем продолжил говорить, не открывая глаз первые пару фраз, словно не мог смотреть в камеру, не мог взглянуть в глаза воображаемой Саре. — Мне очень тяжело рассказывать тебе о тех непредвиденных обстоятельствах, которые произойти со мной... И с моей женой. Но, несмотря на это, на закате моей жизни последнее, что мне осталось, это защитить тебя, открыв всю правду и отдав эту кассету на сохранение Умберто, на случай если она тебе понадобится.

Он закашлялся и прошептал что-то, глядя вниз. Кто-то за кадром протянул ему стакан воды. Инспектор узнал пальцы с деформированными артритом суставами, обтянутые тонкой кожей, покрытой возрастными пятнами. Джейкоб отпил из стакана и, не выпуская его из рук, с усилием продолжил.

— Через десять лет после моей свадьбы я получил письмо от человека, чье имя сейчас не так уж важно. Он уже умер. В тридцатые годы он продал мне несколько полотен импрессионистов по очень низкой цене. Как и твоя мать, тогда он бежал от нацистов. В течение многих лет он сотрудничал с моим отцом. Теперь он пришел ко мне, потому что он и его жена состарились, были больны и остались без гроша за душой. Я принял его лично и провел в комнату жены, поскольку ее как раз не было дома и прислуга не могла бы там нам помешать. Он был... взволнован. Когда я предложил ему компенсацию, сумма которой, по его мнению, была крайне ничтожна и оскорбительна для него, он очень разозлился и стал кричать. Я боялся, что нас могут услышать. Я попросил его выйти в сад.

«Боишься, что кто-то услышит о тебе правду? Трусишь, да? Твои родители погибли самой ужасной смертью, но по крайней мере им не суждено было увидеть, как ты обворовывал их преданных друзей. Сколько нас таких было? Сколько было доведенных до отчаяния людей, у которых ты обманом выманивал последнее, что было у них в жизни?»

«Я никого не обманывал. Я платил. Я за все платил».

«Платил жалкие гроши! Унижал, кидал подачки!»

«Я платил столько, сколько мог себе позволить в то время».

«Ты еще заплатишь за все, что ты сделал! Запомни это. Но заплатишь не деньгами! Все это обернется против тебя. Будь ты проклят! Хоть и нацепил дорогой костюм, а душа твоя вся сгнила!»

«Я уже за все заплатил. Мои родители погибли в лагерях. За всю мою жизнь меня обманывали все и всеми возможными способами. И я построил себе другую жизнь и не позволю тебе ее разрушить».

«Отдай мне то, что ты мне должен!»

Я дал ему чек. На большую сумму, на солидную сумму.

За камерой Умберто д\'Анкона сказал Джейкобу что-то, чего они не расслышали? Или просто взглянул на него?

— Нет... Это была не полная сумма даже тогда, когда я ни в чем не нуждался. Нет, не полная сумма... Я испугался. Сколько еще других людей могло вернуться из прошлого?

Во всяком случае, этот человек остался доволен тем, что я заплатил ему приемлемую сумму, хотя по его глазам я видел: он понимает, что сейчас я ему тоже недоплачиваю. Он был удовлетворен, поскольку видел, как сбываются его горькие пророчества. Моя жена, вернувшись, услышала крики в саду. Она пошла меня искать и услышала наш разговор. В тот вечер разрушился мой брак. Это было тринадцатого июня в день моего рождения. Вот почему она вернулась раньше. Она не хотела, чтобы в этот день я обедал один.

Если Умберто решит, что тебе нужно посмотреть эту кассету, ты станешь третьим человеком в этом мире, кто знает правду обо мне. Умберто всегда знал, и твоя мать, как я уже говорил. Она любила меня всем сердцем со всей силой ее благородной души, невзирая на мои поступки. Думаю, на такую любовь способны лишъ женщины и только лишь некоторые из них.

Джейкоб потянулся в сторону, и рука за кадром помогла ему поставить на колени картину в раме.

— Сара, эта картина твоя. Умберто говорит, теперь мы должны, как похищенного ребенка, сфотографировать меня, картину и сегодняшнюю газету на поляроид. Полагаю, твоя картина — это похищенный ребенок. Он также говорит, что это все не имеет никакой юридической силы в суде. Это всего лишь поможет защитить тебя от обвинений в необоснованном правопритязании. Умберто считает, что я делаю это, чтобы облегчить свою совесть, что теперь я должен рассказать всю правду моему сыну. Надеюсь, он ошибается, говоря, что моя уверенность в благородстве Кисты — всего лишь плод моего трусливого воображения. Я же думаю, Киста отдаст тебе картину, когда получит мои распоряжения после моей смерти. Он больше похож на свою мать, чем на меня. Я не имею права просить твоего снисхождения, Сара, но я должен. В письме, которое получит мой сын, он прочтет о Руфи, о тебе и о Моне. Пока ты не увидишь эту запись, никто на этой земле, кроме Умберто, не будет знать, как я заработал свой капитал, который позволил мне жениться и получить еще большее приданое моей жены. Никто, кроме моих... жертв.

Мы сделали все возможное, чтобы скрыть от Кисты то, что наш брак распался. Моя жена всегда вела себя безупречно. Она прекрасно владела собой. Быть может, Киста что-то чувствовал, наверняка чувствовал, но мы старались вести себя как ни в чем не бывало. От остального... от моего прошлого я должен его защитить. Его мать страдала от этого всю свою жизнь. Мне кажется, что это своего рода наследственная болезнь, и я не хочу, чтобы мой сын ее унаследовал. Иногда он смотрит на меня как-то странно, спрашивает о чем-то, и я думаю, он подозревает меня, но никогда не настаивает на откровенном разговоре. Я знаю, он меня не любит. Он принадлежит к ее миру и видит во мне чужака. Я не разговариваю с ним. Что я могу ему сказать? Я слышал, говорят, что уровень развития человека можно определить по тому, куда он испражняется. Я считаю, что в условиях современного мира уровень развития можно определить по источнику благосостояния богатого человека. Через несколько поколений забудется любой скандал.

Я очень надеюсь, что, если когда-нибудь тебе придется узнать всю мою историю, ты к тому времени будешь обладать хоть частью той силы воли и состраданием, какими обладала твоя мать. Я прошу об этом не ради себя, а ради твоего брата. Попытайся полюбить его. Одиночество ужасно... Одиночество...

Джейкоб сделал глоток воды. Рука, державшая стакан, дрожала. Снова послышался тихий голос за кадром. Джейкоб кивнул и отвернулся. Экран погас.



Они подождали, но на пленке больше ничего не было, и прокурор нажал кнопку перемотки.

— И адвокат говорит, что он никогда не показывал Саре эту запись?

— Говорит, не показывал. Когда она пришла к нему за помощью, он рассказал ей, что записано на кассете, но только то немногое, что касается ее картины и ее, то есть признание Джейкобом отцовства. Он посоветовал ей рассказать своему брату о существовании этой кассеты.

— Приблизив таким образом ее смерть. Он это понимает?

— Да, конечно. Но он говорит, если бы он показал ей пленку, результат был бы таким же. Все закончилось бы точно так же.

— Его не так-то легко переубедить, этого Умберто д\'Анкону. Вы все еще считаете, что мне нужно поговорить с ним?

— Безусловно. Я рассчитываю, что вы его переубедите. Его профессиональные обязательства имеют большое значение, и мы не можем этим рисковать. К тому же, как он сказал, Саре уже не поможешь.

— А его конторе удалось помочь кому-то другому?

— О да. Они многим помогли. Он рассказал мне об одной французской семейной паре, доживающей последние дни в жуткой нищете, и женщине, умирающей от рака. Их картины вывезли эсэсовцы, и одну из них заметил сотрудник его фирмы на выставке в Париже. Конечно, те картины, о которых я сейчас рассказываю, не идут в сравнение с картинами Джейкоба, но все же достаточно трудно вернуть их обратно, особенно если их несколько раз перепродавали и последний покупатель исчез.

— Хм. Покупатели должны знать об опасности наткнуться на картину сомнительного происхождения.

— Так или иначе, дела эти не из легких.

— Конечно, д\'Анкона прав. Если бы история Джейкоба Рота появилась под броским заголовком на первых полосах газет, было бы еще сложнее. История о деньгах, добытых нечестным путем, и еще история любви Руфь и смерти бедной Сары. Подарок расистам: «Они воруют друг у друга, и мы должны принять соответствующие меры». Гварначча, ради меня он не изменит своего решения.

— Вы с ним просто побеседуйте. Должен же быть к нему какой-то подход. Быть может, между вами возникнет взаимопонимание.

— Ну что же, я попытаюсь, — согласился прокурор.

— Да, мы должны найти этого брата и выяснить, какую роль здесь играет Ринальди и...

— И?

— Здесь есть еще кое-что.

— Вы постоянно это повторяете. Однако наверняка д\'Анкона сказал, что Сара, возмущенная тем, что ее обманули и что жизнь ее проходит напрасно, требовала больше из собственности Джейкоба, чем одну свою картину. Скажу вам, ее мать должна была бы нам ответить на многие вопросы, но в любом случае вы показали мне даты, и все они совпадают. Например, то обстоятельство, что Саре потребовалась психиатрическая помощь лишь через некоторое время после смерти ее матери. Эта странная задержка. Психический срыв был вызван смертью жены Джейкоба, которая умерла через пару месяцев после Руфи. Сара рассчитывала получить свою картину, а Джейкоб отмолчался, не захотел ничего рассказывать сыну. А рецидив вызван смертью Джейкоба. Вместо картины Саре в наследство достался брат. Она связалась с ним, она виделась с ним. Она хотела получить свои деньги, а он, вероятно, хотел, чтобы она перестала претендовать на его собственность. Согласен, нам нужно найти ее брата, согласен, нужно разобраться, какие интересы в этой истории преследует Ринальди, но, как уже было сказано, случившегося не изменишь. Адвокат прав, поскольку Сару нам уже не спасти, дело имеет теперь строго юридическое содержание. Мы хотим, чтобы напавшим на нее вынесли приговор. Все остальное уже история.

— Да, конечно. Вы правы. Я не слишком осведомлен, чтобы... Итак, вы съездите и поговорите с ним.

— Я съезжу туда. И, насколько я понимаю, пока суд да дело, мы не должны спускать глаз с Ринальди. Если мы на некоторое время оставим его в покое, сделаем вид, что, арестовав двух грузчиков, закрыли дело, кстати, я собираюсь выпустить их под залог, он потеряет бдительность и воспользуется домашним телефоном. Может быть, даже через какое-то время он снова сойдется с ними. Почему нет? Они работают на него. Когда человек теряет бдительность, он всегда возвращается к старым привычкам. Нам даже на руку, что Ринальди думает, будто может посмеяться нам в лицо, как сказал ваш человек, Лоренцини. — Прокурор встал и нажал на кнопку выброса кассеты. — Я сделаю копию и отвезу ему обратно.

Взяв фуражку, инспектор встал.

— Что вы хотите чтобы я делал дальше?

— Не знаю, но я точно знаю, что дальше собираюсь сделать я: вернуться в кавардак моего кабинета и выкурить сигару. Надо еще эту штуку выключить... Вот так. Теперь пошли.

Выйдя в коридор, прокурор взглянул инспектору в лицо и сказал:

— Отдохните от этого дела. Прямо сейчас вам нечего особо делать. В настоящий момент вы еще что-нибудь расследуете?

— Нет...

— Вы как-то не очень уверенно отвечаете.

— Нет-нет... Я просто участвовал в одном деле, оно вообще-то не мое, но...

— Зайдите ко мне на минуту, присядьте.

Разве не те же слова инспектор говорил себе, услышав, что Сара Хирш, говорила о нем д\'Анконе как о надежном друге, как о человеке, которому она доверилась, хотя на самом деле ничего подобного не было? Когда уже слишком поздно, лишь тогда понимаешь, что, если бы ты доверился кому-то, возможно, он сумел бы тебе помочь. Инспектор сел, положив руки на колени, молча глядя на прокурора и собираясь с силами попросить у него совета.

Прокурор был полон решимости найти пепельницу.

— Конечно, у меня полный беспорядок, но я точно знаю, где что лежит, пока никто ничего здесь не трогает... Вот она! — Прокурор зажег сигару и довольный откинулся в кресле. — Я как раз вспомнил, что хотел вас кое о чем спросить. Я разговаривал с Маэстренжело об установке наблюдения за Ринальди сегодня утром... Очень ранним утром... Он вообще уходит домой с работы или?.. Хотя не важно. Так вот, он говорил о вас, он немного переживает за вас. Вот почему я спросил, занимаетесь ли вы сейчас еще каким-нибудь делом. Он рассказал мне о последнем происшествии с молодой албанкой на шоссе. Вы там были?

— Да, я был там. И если бы я...

— Как она?

— Пришлось сделать две операции. Сейчас ее перевели в другое отделение, где будут учить ее ходить, но все идет не слишком хорошо. Она все время плачет и зовет маму.

— Боюсь, ее мама не будет плакать о ней или, даже если и заплачет, не станет ее искать. Но они поставят ее на ноги, вот увидите, и когда это произойдет... Кажется, я уже говорил вам, когда мы познакомились, что раньше работал инспектором по делам несовершеннолетних?

— Да, говорили. — Печальное лицо инспектора прояснилось. — Вы можете ей чем-то помочь?

— Да, пожалуй, могу. Мой хороший друг, старинный друг, мы учились вместе в начальной школе, руководит за городом небольшим приютом для детей, пострадавших от насилия. В те времена, когда я работал с несовершеннолетними, мне часто требовалась его помощь. Ну, вы знаете, как это бывает. Муж убивает жену, его сажают за решетку, и дети лишаются обоих родителей. Очень много случаев, когда в семьях дети подвергаются побоям или сексуальному насилию, когда цыгане крадут детей бог весть в каких странах, привозят сюда, заставляют ходить по улицам и попрошайничать, бьют их, а те сбегают. Обычные дела. Сейчас в этом приюте около четырнадцати детей. Большинство из них только там впервые зажили спокойно. Они ходят в школу, вместе за большим столом у камина делают домашние задания, едят сколько душе угодно, помогают кормить кур и кроликов, играют. Инспектор, вы когда-нибудь видели детей, которые никогда не играли?

— Думаю, Энкеледа может оказаться одной из них. Хотя она, наверно, умеет кормить кур и кроликов. На самом деле, она уже не ребенок, но вследствие черепно-мозговой травмы ее умственное развитие останется на уровне пятилетнего ребенка.

— Я думаю, она подружится там с детьми. Это чудесное место в горах, так что там прохладнее, чем здесь. Единственная проблема в том, что, хотя это место очень благотворно сказывается на здоровье ребят, оно несколько изолированно, а эти дети уже успели натерпеться страху в окружавшем их мире. Для них очень полезно, когда к ним приезжают разные гости, чтобы они под сенью своего убежища узнали немного о жизни за его пределами. Я езжу к ним, когда могу. Я предупрежу вас, и мы съездим туда на днях, пообедаем с детьми. Наденете форму, расскажете им немного о своей работе. Познакомите их с Энкеледой.

—  Познакомить их?

— Ну да. Я договорюсь с социальным работником больницы. Мы возьмем девочку с собой. Я вас уверяю, она непременно поймет, если объяснить ей простыми словами, что, когда она научится ходить, она сможет здесь жить. Она для этого будет стараться изо всех сил, вот увидите. Я позвоню туда, и мы все организуем, не откладывая. А теперь можете отдохнуть от дела Хирш, пока я не сообщу вам о каких-либо изменениях. Я, пожалуй, звякну нашему другу Ринальди, поболтаю с ним, может быть, даже извинюсь за причиненное беспокойство. Меня вдруг осенило, что сейчас я мог бы вспомнить, на каком званом обеде мы с ним встречались.

— А вы помните, где это было?

— Нет. Я уверен, мы вообще с ним раньше никогда не встречались, но, если я назову имя какой-нибудь знаменитой титулованной особы, которая нас якобы познакомила, без сомнения, он будет абсолютно счастлив.

— Это точно.

— Небольшая своеобразная хитрость. Беру пример с вас.

— С меня? — удивился инспектор.

— Признаю, это уже не так впечатляет, как ваша импровизированная проделка с именем адвоката.

— Было бы лучше, если бы я спросил у Сары Хирш, как зовут ее адвоката, и еще много чего надо было спросить. Пойду я, пожалуй.

— Отдохните, Гварначча.



Он так и сделал. Все равно, по его мнению, в деле Хирш толку от него было мало, так что лучше бы он все время отдыхал. Правда, отдохнуть по-настоящему так и не получилось. Как только он более или менее пришел в себя, он тут же поссорился с Терезой по поводу Джованни.

— Салва, нельзя заставить детей делать то, что они не хотят.

— Разве я сказал, что нужно его заставлять? Я просто говорю, что мы могли бы обсудить это вместе. Вот и все, о чем я говорю!

— Могли обсудить это? Обсудить это! Я целый месяц пытаюсь обсудить это с тобой, но я с таким же успехом могла бы обсуждать что-то со стенкой. Я каждый день твержу тебе об этом, но обычные слова ничего для тебя не значат. Ты не слышал ни единого слова из того, что я тебе говорила, ведь так? Ну, так ведь?

— Конечно, я слышал... — Из тумана всплыли какие-то фразы Терезы, на которые он в зависимости от настроения отзывался то ворчаньем, то крепкими объятиями. В ту ночь... В ту ужасную ночь после происшествия на шоссе... Он был так благодарен Терезе за то, что она тихим голосом что-то долго говорила ему о мальчиках, успокаивая его, пока он не заснул. Эти обмякшие маленькие лапки, бедный мертвый кролик... Но прокурор сказал...

— Салва, ради всего святого! Ты даже сейчас меня не слушаешь! Если тебе все это неинтересно, да и бог с тобой. Вот только не надо продолжать командовать, когда война уже закончилась.

— Какая война? Кто командует?

— Ты целыми днями командуешь этими несчастными мальчишками, а потом приходишь домой и начинаешь...

— Несчастными мальчишками? Что ты имеешь в виду?

— Эти несчастные дети живут в казармах вдали от своих семей. И некоторые из них ненамного старше нашего Джованни. Не думаю, что ты прислушиваешься к их мнению больше, чем ты прислушиваешься к своим собственным детям.

— В армии к мнению солдат не прислушиваются!

— Тем более. Кофе будешь?

— Буду. А что ты хочешь сказать тем, что «война уже закончилась»?

— Я хочу сказать то, что Джованни уже сделал свой выбор. Он подал документы в технический колледж.

— Но это значит... — Теперь инспектор понял, что стоит на тонком льду, и благоразумие взяло вверх. — Он уже все решил в конце учебного года еще до того, как мы уехали в отпуск.

Инспектор постарался, чтобы его высказывание прозвучало как что-то среднее между вопросом и утверждением. На тот случай, если Тереза скажет ему что-то в ответ. И она сказала. На инспектора обрушилась красноречивая и обличительная тирада.

Инспектор расстроился. Он сам закончил обучение в школе в четырнадцать лет и мечтал, чтобы его сыновья прошли полный курс средней школы. Последнее, что он слышал или, быть может, вообразил себе, это что Джованни собирался в дальнейшем получить высшее образование. Тогда эта новость доставила ему огромное удовлетворение.

— Он тогда сказал, что он уверен.

— Значит, он передумал. В его возрасте...

— Нет, он не передумал. Это Тото его отговорил. Это он так для себя дорожку протаптывает! Во всем виноват этот проклятый компьютер!

— Ты единственный, кто хочет, чтобы Джованни стал карабинером.

— И что в этом плохого?

— В наши дни, Салва, молодежи нужны современные навыки. Наверняка у себя в участке только ты не умеешь пользоваться компьютером.

— Нет, не только я. Лоренцини моложе меня на пятнадцать лет, а тоже не умеет. — Лоренцини был бы удивлен, услышав это, но Тереза не знала правды, поэтому инспектор, как обычно, обратился за помощью к своему давнему союзнику. — К тому же Тото будет достаточно трудно проходить военную службу, а тем более стать профессиональным военным, и то обстоятельство, что он не поступит в хороший колледж, ничем нельзя будет оправдать, даже если он уже умеет печатать на компьютере отчеты об ограблениях.

— Технический колледж — это хороший колледж, и Тото хочет заниматься программированием. Я говорила тебе.

— Что это такое?.. Нет, не говори мне! Я больше не хочу об этом слышать!

Сердце бешено колотилось. Его гулкий стук отзывался в голове инспектора. Тереза встала из-за стола на кухне, где они пили кофе.

— Куда ты?

Она подошла к нему и притянула к себе его голову.

— Да что с тобой такое, Салва? Чем ты так расстроен?

— Я не знаю, — ответил он, пытаясь сглотнуть частые удары сердца, от которых трудно было дышать. — Я не знаю, что со мной, и я не знаю, как ты меня терпишь. От меня нет никакого толка. Я должен был помочь тебе с этим еще несколько недель назад, а не теперь. Теперь слишком поздно. Я слишком медленно все делаю. Моя мать всегда это повторяла, и она была права.

— Не говори так.

— Почему нет? Ты же всегда так говоришь.

— Ну и что. Значит, у тебя нет необходимости это повторять, правильно? — Она обняла его голову и заглянула в его большие печальные глаза. — Ну, что такое, Салва? Дело ведь не только в колледжах. Тебя еще что-то очень сильно расстроило, да?

— Только то, что я ужасный тугодум. Какая еще беда свалится на мою голову из-за того, что я не прислушиваюсь к людям...

Когда Тереза обнимала его и он чувствовал вибрацию ее голоса, все было хорошо. Все остальное время у него в животе сидела огромная холодная жаба, и он не мог избавиться от мрачных предчувствий.

Однако дни пролетали, и ничего не происходило. Инспектор с особым вниманием выслушивал обычных людей со всеми их обычными проблемами. Некоторые из них были буквально захвачены врасплох тем интересом, который вызывали у инспектора все их потерянные паспорта, угнанные скутеры, разбитые окна машин.

— Вы абсолютно уверены, что это не связано с более серьезным преступлением или более крупным ограблением?

— Да-да...

С наступлением августа начался первый массовый отъезд из города. В вечерних новостях показывали километровые очереди на паромы до Эльбы, Сардинии, Сицилии. В местных новостях сообщили о кончине от инсульта сэра Кристофера Роутсли.

— Сэр Кристофер долгое время был тяжело болен, — нараспев произнес диктор.

Бедняга. Во всяком случае, если на вилле сейчас все же произойдет крупное ограбление, сэр Кристофер уже не будет из-за этого страдать. Одной проблемой меньше.

Температура в городе поднялась до отметки сорок градусов. В самом жарком месте, в аэропорту, до сорока двух градусов.

Газеты и телевидение все чаще призывали избегать открытого солнца в середине дня. Датчики загазованности воздуха на улицах почти ежедневно предупреждали о превышении допустимого уровня, и население стало покидать жилые районы города. На севере и юге страны бушевали грозы, но Флоренция пребывала в безветренном оцепенении, поджаривая туристов жгучими лучами солнца, от чего те быстрее уставали, перегревались и чаще теряли свои фотоаппараты и ручные сумочки. Участок инспектора был переполнен каждый день.

Наконец после нескольких ложных обещаний разразилась первая августовская гроза, погрузившая город после полудня во тьму и омывшая его дождевыми потоками. В розовом свете заката терракотовая черепица крыш блистала бусинами дождя, белый мрамор с зелеными прожилками сиял чистотой, позолота сверкала и переливалась.

Как обычно, на побережье погода не изменилась. В новостях показывали пляжи, битком набитые отдыхающими, между которыми визжали дети и лавировали продавцы с газированными напитками, криками рекламируя свой товар. Репортер склонился к стройной девушке, лежавшей между другими телами, обильно намазанной солнцезащитным кремом и уже красиво загоревшей.

— Сейчас люди стараются брать отпуск в июне или сентябре. Что вы об этом думаете?

— Вы что, шутите? В августе остаться в городе? Да я умру от жары!

— Но здесь тоже очень жарко.

— Если мне станет слишком жарко, я прыгну в воду.

В следующем кадре блеснуло море, где людей было не меньше, чем на берегу.

Наутро после этого репортажа, заставившего инспектора и его жену порадоваться, что они не сидят сейчас на этом пляже, в прохладном кабинете инспектора зазвонил телефон. На часах было семь тридцать.

— Гварначча? Это ты?

— Говорите. Кто...

— Не знаю, вспомнишь ли ты меня. Антонио Броджо. Мы учились вместе в сержантской школе.

— Не думаю...

— Да, все равно. Давно дело было, я в отставке уже больше десяти лет. Уволился после смерти отца. Стал управлять его похоронным бюро.

— А! Броджо, да. Теперь я вспомнил. Должно быть, это было... даже не знаю сколько лет назад.

— Слишком давно, не думай об этом. Слушай, я звоню тебе по делу. Я бы не стал тебе звонить, чтобы просто потрепать языком.

— По делу? Нет, послушай...

— Нет, нет и еще раз нет! Это совсем не то, что ты подумал. — Всем было известно, что похоронные бюро дают взятки полицейским и медсестрам в больничных палатах за сведения, способствующие процветанию их бизнеса. — Нет, мне нужен лишь твой совет. То есть проблема у меня нелепая. Я подумал, что вряд ли могу с этим делом позвонить в службу спасения. Поскольку мы знаем друг друга, может, ты подскажешь мне, куда я должен обратиться. Дело в том, что у меня тут тело, которое я не могу похоронить.

— Почему не можешь? Прокурор сказал мне...

— Кто-то другой вполне мог бы это сделать, ни о чем не задумываясь, но я десять лет отслужил карабинером, так что никому не удастся обвести меня вокруг пальца. Понимаешь, о чем я?

— Я... Нет.

— Нужно провести вскрытие.

Инспектор знал, что прокурор вчера распорядился похоронить тело Сары Хирш, и на долю секунды у него свело живот от мысли, что он так и не прочитал вторую часть отчета о результатах вскрытия. Кажется, именно прокурор сказал, что в этом нет необходимости? В любом случае...

— Алло, ты меня слышишь?

— Да, да. Я слышу. — Инспектор взял себя в руки. — Вскрытие уже проводили. У меня здесь в папке копия заключения. К тому же ты сам видишь, что...

— Я вижу сломанное левое плечо и четыре сломанных пальца на левой руке, вот что я вижу.

— Плечо?.. Нет-нет, я не думаю... Если хочешь, я могу прочитать тебе...

— Гварначча, я знаю свою работу и могу судить о причинах смерти независимо от того, проводилось вскрытие или нет. Значит, здесь сломана левая рука. Так. И еще я вижу рану сзади на голове. И прежде чем ты скажешь мне, что эта рана появилась при ударе тела о землю в момент смерти...

— Да. Именно так. Я видел тело и помню рану на голове... — Инспектор схватил папку и пытался выудить оттуда протоколы вскрытия, зажав телефонную трубку подбородком. Сломанная рука? Может, во второй части протокола... — Нападение было очень жестоким, и воссоздать... — Черт! Здесь столько страниц... — Вывернутая за спину рука вряд ли... Дай мне пару минут. .

— Да сколько угодно, но я говорю тебе, вы там что-то перепутали. Я же не отрицаю того, что он умер от инсульта, как сказано в свидетельстве о смерти. Даже по лицу видно, что у парня был удар. Я лишь говорю, что не могу его похоронить, пока не будет проведено вскрытие, потому что, отчего бы он ни умер, я считаю, что ему немного помогли. И, если ты хочешь разобраться с этим делом, пожалуй, тебе лучше приехать сюда.

Вот оно. Сбылись его мрачные предчувствия.




Глава одиннадцатая


Шел дождь. Гроза закончилась, и небо просветлело, но все вокруг было еще укрыто пеленой легкого тумана, и, мягко капая на мокрую землю и листья, продолжал моросить мелкий дождь. Инспектор стоял в маленькой гостиной у застекленной двери, ведущей на террасу. Он наблюдал за дождем, ожидая, когда тот закончится, и пару раз, видя перед собой лишь туманную дымку, выходил на террасу, но частые капли сразу же покрывали его лицо, плечи форменного пиджака. Инспектор, словно кошка, не любил дождь. Человек, обязанный весь день находиться в форме, не может его любить. Нельзя спрятаться под зонтиком, нельзя снять промокшую форму и надеть что-то другое, пока она сохнет. Если уж вымок, так и ходишь мокрый.

Поэтому инспектор ждал, выглядывая в сад и время от времени выходя на дорожку, убедиться, кончился ли дождь. Инспектору очень хотелось подойти к пруду с лилиями. Птицы заливались мелодичной трелью, но дождь не прекращался.

Сегодня утром они с капитаном побывали в судебно-медицинском институте. В этой удушающей жаре кажется, будто это было несколько дней назад. Тело сэра Кристофера доставили туда днем ранее. Прокурор связался с его личным врачом, который был совершенно невозмутим.

— Безусловно, я обратил внимание на рану на голове. Сэр Кристофер перенес ряд микроинсультов, а несколько месяцев назад произошел более серьезный, в результате которого парализовало его правую сторону и нарушилась речь. Я предложил ему лечь в больницу, но эта мысль очень огорчила сэра Кристофера. Я не счел возможным настаивать. Мне сказали, что при нем постоянно находится молодой человек, студент-медик. В последнее время сэр Кристофер был прикован к инвалидному креслу, и единственное, что он мог выполнять самостоятельно, — это ползать. Другими словами, он мог переползать из кровати в инвалидную коляску, из коляски в кресло и так далее. Для чего-то более сложного или потенциально опасного — ну принять ванну, например, — ему требовалась помощь. Я предполагаю, он попытался сделать самостоятельно что-то подобное и, упав, разбил голову. Рану перевязали, и потом, чтобы осмотреть ее, мне пришлось снять повязку. Я обнаружил поверхностную ссадину, которая никак не могла послужить причиной его смерти. Пожалуйста, можете задавать мне любые интересующие вас вопросы.

Однако вопросы ни к чему конкретному не привели.

— Нет, я не осматривал левую руку и кисть, поскольку у меня не было на то причин. Могу сказать, что смерть наступила примерно за двенадцать часов до моего приезда к сэру Кристоферу. Его секретарь мне позвонил без чего-то восемь. У меня было два срочных вызова на дом, поэтому на виллу я приехал около девяти тридцати. Сэр Кристофер лежал в постели — там же, где его нашел ухаживавший за ним молодой человек, который, как обычно, зашел в комнату около семи тридцати утра. Тело находилось в естественной позе, постель аккуратно застлана. По всей видимости, последний инсульт произошел во сне. Я не заметил ничего подозрительного. В противном случае я бы обязательно предупредил соответствующие органы. В течение долгого времени сэр Кристофер тяжело болел, и его кончина, безусловно, не была неожиданной. Результаты вскрытия подтвердят причину смерти — инсульт, которому, возможно, сопутствовало кровоизлияние, вследствие чего ухудшилось состояние артерий.

Действительно, результаты вскрытия это подтвердили. Патологоанатом глянул на Маэстренжело, затем на инспектора поверх трупа, наполовину вытащенного из холодильника. Срезанный по кругу череп пришит обратно большими черными стежками.

— Что вы скажете о ране на голове? — спросил Маэстренжело.

— Рана поверхностная.

— А рука? Пальцы?

— Тут уже вопрос к вашему ведомству. Он не мог сломать руку, падая с кровати.

Вспомнив историю с Сарой Хирш, инспектор сказал:

— Ему нельзя было волноваться, нервничать, чтобы снова не спровоцировать инсульт. Он с детства страдал ревматизмом. Если кто-то напал на него, выкрутил, сломал руку, могло ли это... Ну, вы понимаете.

— Повысить его давление, участить пульс, ускорить блокаду и разрыв артерии? Вы об этом?

— Я... Да.

— Нет.

— Нет?..

— Без сомнения. Взгляните. — Патологоанатом приподнял холодное восковое тело. — То, что вы видите на спине, это трупные пятна...

— Минуту. — Капитан посмотрел на красные пятна затем на патологоанатома. — Вы можете подтвердить то, что он умер на спине?

— Я могу подтвердить, что он пролежал на спине в течение нескольких часов, возможно, почти сразу после смерти. Чтобы появились трупные пятна, должно пройти какое-то время. Если вскоре после смерти тело передвигают, тогда под его тяжестью кровь собирается в соответствии с новым положением тела. Что касается меня, я придерживаюсь следующего мнения: плечо было вывихнуто и пальцы сломаны уже после его смерти, при жизни реальных повреждений не было. Переломы и разрыв мягких тканей произошли после смерти. Зачем кому-то выкручивать руку мертвому человеку? Это штучки похоронных бюро.

— Нет, нет... — Эти огромные швы напомнили инспектору о той парикмахерше... Он не видел ее с тех пор, как они забрали Энкеледу из больницы, — Нет. Он позвонил мне и рассказал об этом. Отказался хоронить тело. Он бывший карабинер, понимаете...

— Ну, тогда я не смогу вам помочь. Иногда служащим похоронных бюро приходится выкручивать конечности, если труп сразу после смерти не был вовремя уложен в нужном положении и трупное окоченение не позволяет одеть тело.

— Он его не одевал, — подчеркнул капитан. — Он сразу позвонил нам. Мужчина предположительно умер в своей постели, скорее всего, во сне. Тело уже было уложено, когда его осмотрел его личный врач и засвидетельствовал смерть.

— Я уже сказал, это ваша работа. — Патологоанатом задвинул ящик обратно в холодильник.

Дождь все никак не прекращался. Инспектор ждал, теперь уже стоя на террасе под навесом. Он обнаружил, что, вместо того чтобы смотреть на затянутое туманной дымкой обманчивое небо, лучше наблюдать за листьями вьющейся розы и глицинии, которые были в его поле зрения. Можно заметить, как мелкие капли дождя легко шевелят листья.

Работа карабинера. Эта работа может принести столько бед, если ее не выполнять тщательно, и доставит еще больше хлопот, если ее выполнять.

Во всяком случае, этим делом занимался капитан Маэстренжело.

— Действуя на основе полученной информации, они должны были независимо от ситуации сделать все, что положено, чтобы установить обстоятельства смерти. Необходимо определить УСНС. — Он никогда не расшифровывал эту аббревиатуру: убийство, суицид или несчастный случай. — Стандартная процедура, — извинился он перед всеми, кого пришлось потревожить. Человек, идеально подходящий для такой работы.

Инспектор постарался бы сделать ее, даже не выезжая на место. После обеда за ним должен был заехать капитан. Пока инспектор ждал его, ему позвонили из кабинета прокурора и сообщили, что Ринальди вышел из дома и движется по виале Петрарка, за ним следует хвост в оперативной машине.

Когда инспектор объяснил, по какой причине он не может поучаствовать в слежке, трубку взял сам прокурор:

— Не волнуйтесь. Думаю, нам лучше держать его на длинном поводке. Позвоните мне, когда вернетесь, я сообщу, куда он пошел.

На вилле Л\'Уливето ворота инспектору и капитану открыл молодой садовник, исполняющий в августе, как он объяснил, обязанности швейцара.

— Здесь полно народу, — сказал он, понизив голос. — Рад, что вы приехали. Честно говоря, я думал, что ради приличия они подождут, пока он умрет, но последнее время они совсем совесть потеряли, так что, я думаю, не стоит удивляться.

На этот раз уже инспектор сказал:

— Нам надо будет поговорить потом.

— Вы меня просто позовите. Они велели мне снова открыть оранжерею. Они ведь не сделали ему ничего плохого, да?

— Я не знаю.

— Я позвоню в дом, сообщу о вашем приезде. Пройдите через главный вход. Там конечно же тоже нет швейцара. Вам лучше быстрее попасть в дом, а то вон какие тучи набежали, сейчас опять польет.

За холмами слышались раскаты грома, ветер дул горячий и влажный. Когда инспектор и капитан, подъехав к дому, вышли из машины, на улице совсем потемнело.

Они были уже в зале, выложенном мозаикой, с его покрытым пылью фонтаном, когда раздались оглушительные раскаты грома и начался ливень. В темноте зала они знали, куда им идти. В доме не было прислуги, и свет струился только из комнаты слева, где прошлый раз инспектор заметил заплаканного юношу и медленно гладящего его Портеуса.

Из-за раскрытой двери слышались громкие голоса, не поднимавшиеся до крика, но властные и самоуверенные. Спросив разрешения, капитан первым зашел в комнату, инспектор последовал за ним, оставаясь на шаг или два позади.

В комнате наступила тишина, лишь дождь стучал в высокие окна. Официальные лица из департамента налогообложения, из министерств, занимающихся предметами изобразительного искусства, молчали вопросительно. Худой белокурый юноша, стоявший немного в стороне от всех, молчал испуганно. Однако ни капитан, ни инспектор не взглянули на этих людей. Все их внимание привлекли три человека в центре группы. Казалось, воздух вокруг них был наэлектризован. Это были Портеус, красивый молодой адвокат и Ринальди. Первые двое смотрели настороженно, но уверенно, а Ринальди даже вызывающе. Пока инспектор и капитан ехали по территории от ворот виллы до дома, у него было время, чтобы подготовиться к их появлению, но лицо его пылало огнем.

— Добрый день, синьор Ринальди, — сказал капитан. — Господа...

Каждый из них по-своему поприветствовал капитана. Хотя, возможно, Ринальди ничего не ответил. Инспектор его даже не слушал. На Ринальди он бросил лишь беглый взгляд. Большие глаза инспектора обшаривали огромную гостиную с ее пыльными парчовыми креслами и гобеленами. Он словно увидел в темноте дорожный знак, который так давно искал и который указывал ему на... Ренато Ринальди... «Дорогой Ренато, чей прекрасный вкус к живописи и скульптуре повлиял на меня, думаю, даже в большей степени, чем отцовский...»

Знак указывал ему на четвертое действующее лицо. Именно это лицо, изображенное рядом с портретом красивой женщины, написанным маслом во весь рост в ее саду, привлекло внимание инспектора, когда капитан начал свою речь.

«Когда вы зайдете в дом, взгляните на ее портрет в большой гостиной... самая красивая женщина, какую я когда-либо видел... Там также висит портрет моего отца...»

Этот портрет тоже написан маслом. Отец во весь рост в комнате в смокинге. Вот от кого инспектор не мог отвести глаз. Все еще молодой привлекательный Джеймс Роутсли в расцвете сил. Невозможно было не узнать эти черные глаза, ту решительность, которой наполнен пристальный взгляд. Без сомнения, это Джейкоб Рот.

— Налоговая служба попросила меня помочь оценить коллекцию, поскольку я знаком с ее компонентами, и конечно же... — объяснял что-то Ринальди.

Глубоко погрузившись в свои мысли и не отрывая глаз от лица Джейкоба, инспектор тронул капитана за рукав, прервав тем самым их беседу:

— Нужно позвонить прокурору.

Капитану было достаточно лишь взглянуть на инспектора. Ни на секунду не изменив своего обычного серьезного выражения лица, он попросил показать им комнату, в которой нашли мертвым сэра Кристофера, и, как только их провели туда, он попросил оставить их одних. В спальню их проводил Портеус, который явно не хотел уходить, однако, даже если он и собирался протестовать, одного лишь взгляда на инспектора было достаточно, чтобы он тут же удалился, закрыв за собой дверь.

Инспектор с трудом дышал. Запахи, звуки, образы всплывали у него в памяти. Лица живых смотрели на него пристально, безмолвные лица мертвых взирали укоризненно. Мгла и зловоние концлагеря, благоухание и свет цветущего сада...

Да, еще и капитану необходимо все объяснить, логически связать, произнести слова, нужно сказать так много слов...

Инспектор изо всех сил старался запечатлеть в памяти новый образ: небольшая комната, в суматохе сдвинута роскошная мебель, большая дубовая кровать, на которой до сих пор видны вмятины от тела ее несчастного владельца, покрывало отброшено к изножью. Рядом стояла инвалидная коляска. А вот и картина! Картина, принадлежащая Саре, уже не уменьшенная черно-белая копия, а живое, ослепительное полотно. Водяные лилии... «И если мне повезет увидеть, как раскрывается бутон...»

— Гварначча...

— Да. Я сам пытаюсь разобраться в этом. Мой сын как-то однажды показал мне что-то похожее в своем учебнике. Что-то вроде комбинированного кадра. Смотришь и видишь либо оранжевый силуэт чаши, либо черные силуэты двух лиц. Изображение постоянно меняется в зависимости от того, под каким углом смотришь на картинку. Но что самое необычное, даже на долю секунды нельзя увидеть обе картинки сразу. Не знаю, понимаете ли вы меня...

Капитан в недоумении взглянул на инспектора.

— Простите. Этот портрет в гостиной поразил меня, но я понял, что здесь нечему особо удивляться. Когда люди меняют имя, они всегда стараются взять с собой что-то из прошлого, правда? Иногда берут те же инициалы или берут такое же второе имя. Возможно, вы больше меня в этом смыслите.

— Гварначча, прежде чем сюда приедет прокурор, мне нужно... — попытался вставить капитан.

— Да. Роутсли. Мне сложно выговорить эту фамилию, но если посмотреть на ее написание... В конце концов, я видел, как она пишется... Это же его фамилия... Понимаете, о чем я, да? Его настоящее имя. Джеймс Роутсли, отец сэра Кристофера, это Джейкоб Рот. Он сколотил свой капитал, наживаясь на своих же друзьях, евреях, спасающихся от нацистов в тридцатые годы. Затем он, быть может, в Англии изменил имя, женился на богатой молодой женщине, привез ее сюда, потом у них родился сын. В то же время в доме своего отца над магазином на Сдруччоло-де-Питти он оставил беременную молодую еврейку. Сэр Кристофер и Сара были единокровными братом и сестрой. Не могли никак наследство поделить. Мы знаем, что случилось с Сарой, но... — Инспектор подошел ближе к кровати. — Что случилось с тобой?

Когда приехал прокурор, Портеуса и юного Джорджо пригласили описать события, сопутствующие смерти сэра Кристофера. С самого начала было ясно, что Портеус легко с этим справится. А вот мальчишка очень нервничал, говорил с большой осторожностью и только когда к нему обращались. Все остальное время он неотрывно смотрел на Портеуса, который отвечал на вопросы спокойно и уверенно. Все присутствовавшие стояли, в этой комнате никто не хотел садиться.

Оказалось, рассказывать особо было не о чем. Сэр Кристофер провел последний день в своей жизни точно так же, как и многие предыдущие. С помощью Джорджо он встал, как обычно, рано и провел первую половину утра на обеденной террасе, созерцая сад своей матери, его любимое место, к тому же на террасе очень удобно, поскольку она недалеко от этой комнаты. Когда на улице стало слишком жарко, сэра Кристофера перевезли в комнату, где паренек читал ему газеты. На обед он очень мало съел, но выглядел вполне нормально. Затем лег в кровать и немного поспал. Днем разыгралась гроза, и он не смог выйти на свежий воздух. Снова Джорджо читал ему газету, которую сэр Кристофер не мог самостоятельно держать, поскольку после последнего инсульта его правую руку полностью парализовало. Просмотрев с шести до семи, как он обычно это делал, кое-какие деловые бумаги, он съел легкий ужин, и Джорджо помог ему лечь в постель. На плохое самочувствие сэр Кристофер не жаловался. На следующее утро, придя в комнату около семи тридцати и раскрыв внешние ставни и двери на террасу, юноша обнаружил, что сэр Кристофер мертв. Он сразу же позвал секретаря. Безусловно, не так давно произошло ухудшение состояния здоровья сэра Кристофера, но тем не менее смерть наступила внезапно и была для всех ужасным потрясением.

— Ну конечно, — согласился прокурор.

— Понимаю ваше состояние, — произнес капитан, и оба они посмотрели на инспектора.

Что они хотели от него услышать? Весь этот рассказ и поведение парня... Инспектор наблюдал за выражением его лица, вспоминая, как он плакал в тот день. Теперь он напуган, напуган и измучен. А вот Портеус ничего не боится, говорит и говорит, уверен в себе, спокоен. Так зачем же лгать? На этот вопрос может ответить лишь мальчишка.

— После того как вы оставили его в тот вечер, что он делал? — поинтересовался инспектор.

— Думаю, — Джороджо взглянул на Портеуса, — он спал.

Инспектор тоже обернулся к Портеусу:

— А ночью?

— Что, простите? — удивился Портеус.

— Об этом мне следует спрашивать у... Джорджо, правильно? Я вам должен задать этот вопрос. Я так понимаю, что сэр Кристофер полагался на вас, если ночью ему надо было встать.

— Да.

— Как это происходило? Где вы спите?

Джорджо указал на служебную дверь, завешенную шелковыми драпировками на стене.

— Там в коридоре есть небольшая комната, где я сплю, и ванная.

— А шнурок от колокольчика вот здесь, возле маленького столика? Так далеко от кровати?

— Нет. То есть да. Это звонок на кухню. Сэр Кристофер пользовался медным колокольчиком. Я очень хорошо его слышал. Он и на улицу его с собой брал, на тот случай если я ему понадоблюсь.

— А в эту последнюю ночь он вызывал вас?

— Я... Нет... Не припомню такого. — Лицо мальчишки вспыхнуло огнем, он попытался перехватить взгляд Портеуса, но никакой помощи с его стороны не дождался.

— Вам не показалось это несколько странным? Или он никогда не будил вас ночью?

— Обычно будил, да.

— Один раз за ночь? Или два? Как обычно бывало?

— Два. — Шум дождя почти заглушил его слова.

— Вы сказали два раза?

— Да.

Инспектор понял, что у мальчишки пересохло во рту, и немного ослабил хватку.

— Доктор сказал, что сэр Кристофер был мертв уже более двенадцати часов, когда он приехал сюда, так что это вполне может объяснить, почему он не позвал вас ночью. Вы согласны, капитан?

Джорджо облегченно выдохнул — громче, чем отвечал.

— Большое спасибо вам обоим, — сказал капитан. — Теперь мы можем оставить здесь инспектора, чтобы он осмотрел комнату и составил необходимый протокол. Или, может быть, вы хотите?.. — Подняв брови, он вопросительно посмотрел на прокурора.

— Нет-нет, мне все ясно, — отозвался прокурор. — Давайте не будем мешать инспектору и дадим ему возможность подготовить протокол. Бюрократия — проклятие нашей жизни.

Все направились к дверям, Джорджо в конце процессии. Дойдя до двери, парень почувствовал, как на плечо ему легла тяжелая рука.

— Джорджо? Могу я называть тебя Джорджо? — спросил инспектор.

— Да...

— Ты извини, но я не могу вспомнить твою фамилию... И, если уж совсем честно, не знаю, как правильно произносится твое настоящее имя... Дай им пройти, пусть уйдут. Ты ведь не очень торопишься, верно?

— Не очень.

— Останься и помоги мне здесь. Покажи мне колокольчик, о котором ты нам рассказывал.

Юноша сразу обернулся к прикроватному столику. Украшенная мозаикой шкатулка, ночник, наполненный водой графин и насаженный сверху на пробку стакан, перевернутый вверх донышком.

— Да... Я тоже подумал, что он должен лежать на столике, но колокольчика здесь нет, — заметил инспектор. — Интересно, куда же он подевался. Как ты думаешь, может, его в суматохе переставили куда-нибудь?

— Да. Да, наверно... Простите, я... Мне надо в туалет.

Инспектор убрал руку, и Джорджо направился к маленькой потайной двери, при этом было видно, что он все еще ощущает тяжесть у себя на плече.

— Одну минуту... Извини, но не мог бы ты сказать мне еще кое-что... Какие бумаги просматривал сэр Кристофер в тот последний вечер? Вообще-то я знаю, что значит парализованная правая рука. У моей матери было то же самое. Не могла держать газету, не могла собрать бумаги вместе. Для этого нужны две руки. Полагаю, все это за него делал ты.

— Я.

Инспектор подошел к Джорджо и положил свою большую руку на бумаги, лежавшие на маленьком столике. В комнате было слишком темно, чтобы можно было разобрать, что это за бумаги.

— Полагаю, все его документы должны лежать здесь, его страховой полис... Если учесть состояние его здоровья... Это он?

— Да. Это страховой полис.

— Хорошо. Можешь идти. Я подожду тебя. — Инспектор поднял руку и включил небольшую настольную лампу. Бумаги оказались перечнем банковских счетов.

Инспектор вышел из комнаты, уверенный в том, что мальчишка пробудет какое-то время в туалете. Бедняга выглядел скверно. К счастью, вся группа стояла и разговаривала в центре зала у сухого фонтана.

— Прошу прощения. — Разговор сразу оборвался. — У меня к вам вопрос. — Инспектор смотрел прямо в глаза Портеусу. Что это его так позабавило? В любом случае инспектора не волнует, кажется ли он смешным Портеусу. Ему нужен ответ. Очень простой ответ. — Я хочу спросить... Вы сказали, что сэр Кристофер просматривал в тот вечер бумаги, а парнишка не может вспомнить, что это были за бумаги. Все-таки вы его секретарь, и я подумал, наверняка этими вопросами занимались вы... личные дела и так далее. Так сэр Кристофер просматривал старые письма своей матери, которые лежат там на столике? Джорджо подумал, что так оно и было, но я решил уточнить у вас.

— Вы правильно поступили. Да, он просматривал письма своей матери. Мы хотели разобрать их и решить, какие нужно уничтожить, а какие сохранить. В связи с ухудшением состояния здоровья сэр Кристофер старался все привести в порядок.

— Хорошо. Я понял. — Инспектор повернулся и пошел. Он знал, что никто у него за спиной не произнес ни слова. У него мелькнула мысль, что надо было извиниться... Или он все-таки извинился?

Инспектор вернулся в маленькую гостиную до того, как Джорджо вышел из ванной, мигая маленькими глазками на мокром вытянутом лице. Этот парень своей худобой напомнил ему Тото, когда у того были серьезные проблемы, хотя волосы у Джорджо намного светлее.

Теперь инспектор уже мягче положил ему руку на вздрагивающее плечо.

— Все хорошо. Не бойся меня, не надо. Ты мне веришь? Посмотри на меня. Ты мне веришь?

— Верю.

— Тогда, ради всего святого, расскажи мне, что произошло.

Небо прояснилось, но мелкий дождик все еще накрапывал. Инспектор снова попробовал выйти из своего укрытия. Он очень любил запах сырой земли и именно сейчас он думал о ромашках, выглядывающих неподалеку из высокой, насквозь пропитанной дождем травы. Его мать собирала ромашки в поле и развешивала сушить букеты, чтобы потом обрывать засушенные головки, похожие на маргаритки, и заваривать ромашковый чай. Тереза покупает такой чай в пакетиках и добавляет туда мед, когда он неважно себя чувствует. Каждому нужен друг. Плохо жить в одиночестве. Каждому нужна семья. Печально — ужасно печально — в истории сэра Кристофера Роутсли то, что, если бы он вовремя понял, что его так называемые друзья хотят изолировать его ради своей собственной выгоды, у него была бы настоящая семья. — Сестра, настолько нуждавшаяся в человеке, за которым она могла бы ухаживать после смерти своей матери, что она даже «одолжила» соседского ребенка, бедный родственник, уважавший его и ухаживавший за его садом, молодой Джорджо, бесконечно благодарный ему за то, что его спасли от ужасов войны в Косове, единственный, кто переживает из-за смерти сэра Кристофера. Теперь инспектор знает причину его горя. Он был бы рад покончить со всем этим и уйти от гнетущей печали, от мелких назойливых капель дождя на лице. Ему лучше зайти в дом и подождать там, пока закончится дождь, обдумать слова Джорджо.

— Он плохо себя чувствовал в тот вечер, когда я оставил его. Он не хотел, чтобы я уходил. Он...

— Джорджо, подожди. Сядь. Ты весь дрожишь. Вот сюда за столик. Нет, я постою. Не беспокойся. Продолжай, я тебя слушаю. — Инспектор не хотел угрожающе стоять над мальчишкой или сидеть напротив него, словно на допросе. К тому же, прохаживаясь по комнате взад и вперед, он мог легче воссоздать по рассказу Джорджо всю историю. Инспектор остановился у кровати, глядя вниз на вмятину на подушке.

— Он протянул ко мне свою левую руку, пытаясь что-то сказать, но не смог ничего произнести. Я знаю, что он хотел сказать. Портеус заставил меня уйти. Он оттолкнул меня и взял сэра Кристофера за руку, но ему нужен был я. Только я всегда понимал, что он пытался сказать.

— Ты любил его?

— Я очень его любил, да, потому что он был добр ко мне. До инсульта сэр Кристофер много со мной разговаривал, расспрашивал меня о моем детстве. Я рассказал ему, что моего отца убили, и это его очень тронуло. Моя мать отдала все, что у нее было, чтобы я смог уехать из страны. Последнее, что она сказала: «Забудь. Уезжай. Начни новую жизнь». Я хотел начать новую жизнь, я и сейчас хочу, но... Мне одиноко... Со времени бомбежки я ничего не слышал о своей семье.

Я попытался пристроиться в приюте. Симпатичная женщина-полицейский расспрашивала меня о моем прошлом. Я хорошо говорю по-итальянски и немного знаю русский. Я учился в медицинском колледже в Белграде до начала военных действий, до того как я бежал из дома... Эта дама из полиции дала мне номер телефона адвоката сэра Кристофера. Сказала, что они берут к себе молодых людей. Она предупредила меня, что ради своей выгоды они пользуются тяжелым положением таких, как я. За долгие часы работы они практически ничего мне не заплатят, но зато они оформят мне разрешение на пребывание в стране. Так было бы быстрее и проще, чем пытаться оформить документы через приют, и я мог подыскивать для себя что-то получше. До того как я поселился здесь, я мыл полы и чистил туалеты в школе танцев. Это было почти полтора года назад. Я не могу туда вернуться! Они отправят меня обратно?

— Не беспокойся об этом.

— Клянусь, я не крал эти запонки, которые они нашли у меня в комнате. Я знаю, кое-кто из прислуги думает, будто это я украл. Экономка, например, и несколько садовников. Я слышал, как один из них сказал, будто я албанец и что албанец — это то же самое, что и вор. Это было даже еще до того, как Портеус объявил, что некоторые из украденных вещей были найдены в моей комнате, когда карабинеры приходили второй раз на следующий день после того, как вы беседовали с сэром Кристофером. Может, они и нашли эти вещи у меня в комнате, но я их туда не прятал.

— Нет-нет... Они вообще ничего не находили.

— Они сняли отпечатки моих пальцев, а потом в тот день вы вернулись с ордером... С ордером на мой арест, так мне сказали. Секретарь сэра Кристофера обещал мне, что избавится от вас, скажет вам, что сэр Кристофер не будет предъявлять обвинений, потому как ничего не знает. А если ему все рассказать, это его так расстроит, что ему станет намного хуже. Он сказал мне, чтобы я не переживал, что они с адвокатом сэра Кристофера не бросят меня в беде.

Я никому не рассказывал об этом, кроме Джима, парнишки из Англии, который работает в саду. Мы с ним ровесники и иногда ездим вместе во Флоренцию. Он сказал, что они просто пытаются меня запугать, чтобы я не разболтал о том, что здесь творится. Еще он сказал, что, если бы вы действительно нашли запонки в моей комнате, вы бы сами объявили об этом и допросили бы меня.

— Именно так бы мы и поступили.

— Джим сказал, что вы меня не подозреваете. Но он думал, и старший садовник тоже думал, что эта кража расчесок на самом деле организована для синьоры Хирш, единокровной сестры сэра Кристофера. Портеус со своими людьми считали, будто это она все подстроила, потому что у нее нет доказательств их родства, а из его расчески можно взять пару волос и провести анализ ДНК. Они могли это сделать, ничего не рассказывая сэру Кристоферу. Если она самозванка, результаты обследования вывели бы ее на чистую воду. Потом они уже вроде отказались от этой идеи. Конечно, ведь синьора Хирш умерла, и теперь в этих действиях нет смысла.

— Это все чепуха, сплетни. Они украли эти безделушки, потому что ты в твоем положении мог легко избавиться от них. Им нужен был ты, понимаешь? Они хотели изолировать сэра Кристофера дома, где могли бы манипулировать им, ведь он слабел с каждым днем. Они не хотели нанимать сиделку, постороннего человека, который мог дать против них показания. Они хотели запугать и привязать тебя к дому.

— Но экономка слышала...

— Возможно. Может быть, у них возник такой план, когда расчески попали к ним в руки. Все же это не более чем болтовня. Они знали, что Сара Хирш приходила сюда. Сэр Кристофер наверняка сказал им, что она действительно его единокровная сестра. Они должны были понять, что она не самозванка. Ты видел ее здесь?

— Мы все ее видели. Она регулярно приходила и пила чай в саду. Я был с ним, когда он увидел в газете статью о том, как ее нашли мертвой, и сразу после этого у него случился приступ. Он встал из кресла, в котором сидел в саду, и, опираясь о трость, сделал несколько шагов, а я подвез ближе его коляску. Сэр Кристофер выпустил трость из рук и упал. Он был в сознании и изо всех сил пытался что-то сказать, но ему было трудно дышать, и лицо перекосилось. Через пару дней он говорил уже немного лучше, но больше он никогда не вспоминал о своей сестре. Иногда он рассказывал мне о своих родителях.

Инспектор подошел к столу, разглядывая фотографию в серебряной рамке, стоявшую на столе.

— Это его дедушка и бабушка по материнской линии. Они жили в Англии. Когда я рассказал ему о своем отце, он ответил, что его отец никогда с ним много не разговаривал. Я думаю, сэр Кристофер разговаривал со мной, потому что рядом с ним никого больше не было, к нему приходили только по делу. После самого серьезного инсульта Портеус с адвокатом и этот мужчина, который время от времени приходит посмотреть картины и скульптуры, заходили к нему в комнату, только когда надо было подписать какие-нибудь документы. Наверное, потому, что он не мог больше четко говорить. Я почти всегда его понимал. Правда, не мог разобрать всех его слов, но я всегда знал, чего он хочет. Из-за шума наверху кровать сэра Кристофера перенесли на первый этаж.

— Какого шума?

— Нам надо было вынести некоторые скульптуры и картины в оранжерею. Двери оттуда открываются как раз на дорогу, и так гораздо удобнее их вывозить. Сказали, что эти работы нужно отправить на реставрацию.

— Понятно. И ты, должно быть, подозревал, что они воруют у него эти картины. Теперь уже нет смысла расстраиваться по этому поводу. Они уже больше не смогут причинить ему вред.

— Не в этом дело. Меня огорчало то, что я был ему нужен, а я всякий раз должен был уходить и помогать им. Каждое утро я вывозил его на коляске на террасу или спускал вниз в сад его матери и оставлял его там... Они меня заставляли. В саду, когда он смотрел на пруд с лилиями, ему было спокойнее, чем где-либо еще. Если мне приходилось после обеда оставлять его в комнате, он начинал нервничать. Из этого окна открывается прекрасный вид, но в комнате темно даже днем. Думаю, поэтому тут прохладнее, но здесь очень тоскливо. Он ничего не мог здесь делать, ни читать, ни... Совсем ничего. Он мог здесь только весь день сидеть в коляске. И что я ему читал, тоже неправда. Я бы охотно ему читал, но Портеус со своими людьми говорили, что им нужна моя помощь в доме... и... Вы никому не скажете? Сэр Кристофер был настолько подавлен ухудшением здоровья, что перед смертью тронулся умом. Никто не должен об этом знать, и они не хотели, чтобы кто-то узнал об этом. Они продолжали приходить к нему в комнату и подписывать документы. Он не мог читать и осознавал происходящее лишь в редкие моменты. В такие минуты он плакал. Наверно, потому что не мог разговаривать. Вы себе не представляете...

— Представляю. Моя мать после инсульта была в таком же состоянии. Она все время плакала, просила, чтобы ее отвезли домой. Она прожила в этом доме более шестидесяти лет, но после инсульта помнила лишь дом, где жила в детстве.

— Чаще всего сэр Кристофер просил отвезти его как можно ближе к пруду с лилиями. Он не понимал, когда я пытался объяснить ему, что на улице слишком жарко. Он указывал левой рукой на эту картину, пытаясь что-то сказать. Здесь изображены водяные лилии Моне. Ему очень нравилась эта картина. Наверное, когда я оставлял его одного, он часами смотрел на нее. Часто я извинялся, когда отвлекал его от картины и отвозил в ванную и тому подобное, а потом возвращался посмотреть, все ли у него в порядке. Бывало, что он сидел там же, где я его оставил два или три часа назад, он не спал, просто смотрел на картину. Или на стену. Однажды я нашел его вон там. Он хотел открыть левой рукой дверь на террасу, но задвижка здесь слишком тугая и, чтобы ее открыть, нужно встать. Начиналась гроза, в комнате стемнело, как сегодня, и сэр Кристофер рыдал, может быть, от досады или, может, от испуга. С тех пор я стал оставлять ему лампу включенной. Однажды в самый разгар грозы ему удалось, взявшись за ручку двери, встать на ноги и открыть дверь. Он выехал на коляске на террасу и, вымочив в дождевой луже туфли и носки, начал смеяться. Порой он был словно ребенок.

Инспектор подошел к двери, ведущей на террасу.

— Он мог сам катить коляску?

— О да. Коляска приспособлена под левую руку. Ему просто надо было поворачивать вот этот внешний обод. Здесь остались следы... царапины...

— Продолжай.

— Они мне сказали: «Отпросись на ночь. Поезжай во Флоренцию». Это был приказ. У меня и правда не было выходных больше месяца. Портеус сказал, что он останется с сэром Кристофером, и он был с ним в комнате, когда я уходил. Я поехал на автобусе. Ничего особенного не делал. Поел пиццы, побродил немного. Я, как приехал, мало что видел во Флоренции, а потом уже смотрел на город только отсюда, сверху. У меня было какое-то странное ощущение, может, потому, что в тот вечер внизу в городе было очень сыро и жарко, или из-за огней прожекторов и такого большого количества прогуливающихся туристов... На пьяцца делла Синьория выступал пожиратель огня... Я не знаю, просто все казалось каким-то ненастоящим. То и дело все вокруг озарялось зарницами. Я выпил пару стаканов пива с пиццей, так что, может, я немного захмелел, и еще я очень нервничал.

— Почему ты нервничал? Ты понял, что в этот вечер ему стало хуже?

— Да. Он весь день ничего не ел. Он не разрешил мне одеть себя. Не хотел выходить на улицу. За завтраком и обедом он плакал и держал меня за руку, пытаясь сказать мне что-то, но смог лишь выговорить: «Боль...» Яспрашивал, где ему больно, но в ответ он только плакал. Я думаю, он не знал, что у него болит. Вся правая сторона его тела потеряла чувствительность. Видите, у него на коляске под правой рукой лежит поддерживающая подушка. Однажды я нашел его вон там, возле стола. Его правая рука, привязанная к подлокотнику, чтобы не падала и не травмировалась, застряла под столом. Ему было больно, он обливался потом, но не высвободил руку, потому что не понимал, откуда эта боль. В тот день я говорил Портеусу, что сэру Кристоферу плохо. Два раза ему говорил, но доктор так и не пришел. Не знаю, вызывал ли он его.

— Нет, не вызывал. Расскажи мне, что произошло, когда ты вернулся обратно.

— Я знаю, они хотели, чтобы я вернулся очень поздно, но тогда начался дождь и к тому же последний автобус уходит в час десять. Подъезжая к вилле, я видел свет в оранжерее и припаркованный у ворот грузовой мотоцикл. Тогда я понял, какую глупость я совершил. Я предупредил их о том, что он умирает, и заставил таким образом поторопиться с вывозом картин. Если бы я промолчал... Да, я знаю, он все равно бы умер, но не так, не так... Нет! Нет, я должен... Должен был...

— Все хорошо. Все хорошо. Успокойся. Сделай глубокий вдох. Дыши ровно. Вот так лучше.

— Они хотели подготовиться к его смерти. Понимаете, подготовиться к тому моменту, когда придут эти люди, которые стоят там, в зале, и начнут составлять опись и все проверять. Я думаю, что я должен был все рассказать Джиму... Он не из тех, кто говорил, что все албанцы бандиты. Он всегда дружелюбно ко мне относился. Если бы я рассказал...

— Ты был не в том положении, чтобы делать что-нибудь. Не мучай себя. — Легко сказать, подумал инспектор.

— Да, извините, я знаю, вы правы. Джим, не вставая, впустил меня. Он услышал мой голос и нажал на кнопку. Я зашел в дом через кухню. Они меня не заметили. Я видел их внизу в оранжерее, Портеуса, адвоката и двух грузчиков, они постоянно сюда приходили. Я зашел в комнату через маленькую дверь для прислуги. Я думал, вдруг он меня зовет, может, ему надо встать. Его не было в комнате. Я оставил его коляску слева от кровати, но ее тоже не было на месте. Дверь на террасу была открыта. На улице все еще лил дождь. Я точно знал, куда он мог попытаться уехать. Быть может, он хотел умереть там, у пруда с лилиями, где ему всегда было так спокойно. Но он не мог сам туда добраться. Он не мог спуститься по дорожке, ведущей в сад, должно быть, он просто выехал на террасу.

— Покажи мне, — попросил инспектор.

Джорджо не хотел выходить на улицу, но инспектор настойчиво потянул его за собой. Он и сам не горел желанием мокнуть под дождем, но выйти на террасу надо было обязательно, сделать это сейчас, пока в комнате снова не появились прокурор, капитан, секретарь, все, кто мог прервать их разговор. Инспектор и Джорджо прошли под аркой, увитой розами, мокрый гравий скрипел у них под ногами, мокрые листья хлопали их по плечам. Справа в тумане, вытянув руку вверх, стояла мокрая статуя в развевавшихся мраморных одеждах, будто пыталась остановить дождь или что-то еще. Вокруг покачивались блестящие лавровые листья, с которых ручьями лилась дождевая вода.

— Он лежал здесь под дождем, словно сбежавшая кошка, которую оставили умирать на дороге. Коляска лежала, опрокинутая, на земле лицом к оранжерее. Все лампы там были включены. Он все видел.

— Да, — согласился инспектор. Огромные двери оранжереи были открыты. Он находился достаточно далеко, но вполне можно разглядеть лица и узнать хорошо знакомых людей. Особенно друзей. — Да, я все видел.

— Потом пока они... возились с ним, я закрылся у себя в комнате и пытался убедить себя в том, что сэр Кристофер, как в прошлый раз, просто впал в детство, когда открыл окно, вымочил ноги в луже и смеялся. Я пытался обмануть себя. Он знал, что он болен. Он знал, что меня нет в доме. Он взял с собой колокольчик, потому что его нигде нет, и я не знаю, где он. В темноте я не смог найти колокольчик. Должно быть, сэр Кристофер услышал какой-то шум. Боль не давала ему спать. Он выехал на террасу и наверняка увидел их. Своих друзей. Понимаете, я уверен, что в тот момент сознание его было ясным. Чтобы встать из коляски, особенно когда отталкиваешься только одной рукой, нужно сначала поднять подножки, спустить ноги на землю и затормозить колеса. Он все сделал правильно. Он умер стоя, глядя на своих друзей. Должно быть, падая, он схватился за левый подлокотник кресла. Видите, на направляющем колесе остались царапины. Он потянул за собой коляску и опрокинул ее. Он так и держался за колесо. Промокший насквозь и окостеневший.

— Ты дотрагивался до него?

— Только пощупал пульс на шее, но я и так уже понял... И его рука, левая рука. Ее нельзя было оторвать от колеса. Я нащупал его глаза. Они были открыты, и их заливал дождь, поэтому я их закрыл.

— Ты не пытался его поднять?

— Нет. Я знаю, какой он тяжелый, даже когда еще был жив. Я пошел к Портеусу и все рассказал. Они как раз переносили картину в оранжерею. Думаю, они были вне себя, когда узнали, что их видели. Они оставили меня стоять там, пока сами шептались о том, что им теперь делать. Я и сам был напуган, но они вообще впали в панику. Они велели мне идти к себе в комнату и прийти к сэру Кристоферу, как обычно, утром в семь тридцать.

Они потом долго заносили его в комнату и возились с ним. Я накрыл голову подушкой, чтобы ничего не слышать. Я всю ночь не спал. Я одеревенел от холода. Только потом понял, что весь мокрый, потому что лег в постель, не раздевшись. Я только разулся.

— Ты и сейчас дрожишь от холода. Пошли обратно в комнату, — перебил его инспектор.

Небо немного просветлело, но в комнате стало еще темней.

— Здесь можно включить еще лампу? О, замечательно. Тебе надо переодеть рубашку.

— Да ладно, ничего страшного.

Инспектор открыл дверь в коридор, откуда можно было пройти в туалет и в спальню Джорджо.

— Ты слышал, что происходит в этой комнате, когда лег в кровать? Ты понимал, что они там делают?

— Пожалуй, да. Поэтому я накрыл голову подушкой, чтобы не слышать. Я слышал их голоса, но не мог разобрать слов. После они ушли. Я так и остался лежать с подушкой на голове, а в ушах звенела тишина. Потом начали петь птицы. Через какое-то время зазвонил будильник. Все вроде было нормально, но я знал, что это не так, словно в кошмарном сне. Я не заходил к нему в комнату, я вышел на кухню и ждал там, глядя в окно. Пришла кухарка. «Ты сегодня рано. Сделать ему чай?» — спросила она. Я сказал: «Нет. Он умер». Специально так сказал, чтобы она первая позвонила секретарю. Я не крал вещей его отца.

— Конечно нет, — сказал инспектор.

— Потом я сидел рядом с ним, пока не приехал доктор. Они надели на него голубую пижаму. Она ему не нравилась.



Последние минуты перед тем, как закончился дождь, инспектор провел один в гостиной, думая не о смерти сэра Кристофера, а о его матери. В этой красивой гостиной действительно было прохладно. Навес над террасой, укрытый густой листвой, не пропускал солнечных лучей. Однако в дождливый день она выглядела очень темной и унылой даже с включенными лампами. Увидев высокий торшер, инспектор включил и его тоже. Сначала он взглянул на водяные лилии Сары Хирш. Ничего не скажешь, много хорошего принесла Саре эта картина! Но что же эта молодая женщина, которая невольно украла у нее эту картину? Как ее звали? Кажется, Роза? Или он ассоциирует ее с садом? Нет, ее звали Роза. На фотографии ее родителей в серебряной рамке виднелась дарственная надпись с ее именем. На стене возле небольшого письменного стола висел детский рисунок пруда с лилиями в простой деревянной рамочке. Первый рисунок сэра Кристофера, который он нарисовал, когда еще не умел правильно писать или, даже более того, произносить свое имя. «Мамочке от Кисты».

Очень часто детское имя остается с нами на всю жизнь. Его собственного сына, Тото, лишь посторонние люди будут называть Антонио.

Возможно, только экономка, которая родилась здесь и провела свое детство с сэром Кристофером, знала его детское прозвище, но она была прислугой и должна была называть его сэр Кристофер.

Даже его сестра и его дружелюбный бедный родственник, наверное, никогда не слышали этого имени. А должны были бы знать. Должны были быть рядом с ним в его последние минуты. Должны были знать, какая пижама ему нравилась больше.

Дождь закончился, и инспектор вышел на террасу, где умер сэр Кристофер. Нагнувшись, он вскоре нашел медный колокольчик, закатившийся за терракотовый вазон, из которого свисала мокрая розовая герань. Инспектор поднял колокольчик. Туман в саду постепенно рассеивался, и он почувствовал на голове и плечах горячие солнечные лучи. У оранжереи среди больших цветочных горшков двигалась знакомая фигура. Инспектор позвонил в медный колокольчик, человек остановился, посмотрел вверх и, узнав инспектора, помахал рукой. Махнув в ответ, инспектор спустился вниз по лестнице к таинственному саду Розы.

Они встретились у пруда с лилиями.

— Ну, как все прошло? Они показали вам завещание? — спросил Джим.

— Вы что, хотите мне сказать, что вы его видели? — удивился инспектор.

— Два садовника его заверили. Нужны были подписи не указанных в завещании людей, а они не хотели приглашать кого-то постороннего. Конечно, завещание сфальсифицировано... Ну, сэр Кристофер подписал очень криво, но ни у кого не возникнет никаких вопросов, поскольку он уже не владел правой рукой. Читать он, кстати, тоже не мог. Спросите Джорджо. Так что завещание — фальшивка.

— Его могли составить еще до инсульта. Вы же не знаете...

— В завещании нет ничего для садовников, ничего для прислуги в доме. Он никогда бы так не поступил.

Разумеется. «Небольшое наследство...» Вспомнился жалобный голос сэра Кристофера, уже тогда он плохо владел речью. «Небольшое наследство особенно... со-бе-но!»

«Не волнуйтесь. К завтрашнему дню я все напишу».

— Они оставили его умирать одного, как собаку, но он был добрым человеком. Неужели вы ничего не можете им сделать за то, что они вот так бросили его одного?

— Да, существует закон, по которому можно привлечь за неоказание помощи больному или беспомощному человеку... Но эти двое, Портеус и адвокат, они не являются членами его семьи. Если что, вся вина падет на Джорджо. Они дадут против него свидетельские показания.

— Не только против него. Мы все знаем, что там произошло. Мы все слышим...

— Я вам верю, но вот это, — инспектор указал на мраморную плиту на земле, — пример того, как разносятся сплетни о неправильных причинах правильных фактов.

— Вы хотите сказать, что Роза его здесь не застукала?

— Да, она его застукала, но не с другой женщиной. Жена Джеймса Роутсли узнала кое-что похуже.

— Все равно у него была любовница. Сара Хирш была его внебрачной дочерью. Мы все это знали. Она приходила сюда, так что она была настоящей сестрой.

— Да, Сара Хирш была настоящей.

— Ну, сейчас-то уж секрет раскроется?

— Нет.

— То есть история не получит огласки?

— Думаю, нет. Таков закон жанра.

— Полагаю, вы хотите, чтобы я рассказал вам о завещании, — предположил Джим.

— Нет. Я хочу, чтобы вы сказали мне, что она здесь написала. Роза, женщина, которая любила свой сад. Если вы понимаете эти слова.

— Любила и отказалась от него. Я не понимаю латыни, но все мы знаем, о чем здесь говорится:

 Любой источник наслаждения
 всегда таит немного горечи,
 что душит нас даже среди цветов.

— После всех этих дождей надо бы здесь немного прополоть.

На голубом небе сияло теплое вечернее солнце. Большие пуховые облака, переливавшиеся золотыми и розовыми оттенками, казались удобными подушками для увенчанных розами херувимов с позолоченными крылышками. Вполне подходящий сюжет для фресок, украшавших небосвод над лежавшим внизу городом.




Глава двенадцатая


Апелляционный суд признал виновными грузчиков Джанфранко Джусти и Пьеро Фаласки, каждый из которых получил по четырнадцать лет. В суде первой инстанции Ринальди был осужден вместе с ними, однако в связи с отсутствием информации о Джейкобе Роте и снимков картины Моне заявление грузчиков о том, что Ринальди был заказчиком преступления, а также все предоставленные улики были признаны неубедительными, и после подачи апелляции приговор был отменен.

— Полагаю, вас это не удивило, — сказал инспектор. Они ехали с прокурором за город, и настроение у него было замечательное.

— Первое правило счастливой жизни, — произнес прокурор. — Как только закончил дело, забудь о нем. Вы сами, наверно, тоже не очень-то удивлены. Нам еще повезло, что его признали виновным хотя бы в первой инстанции. У него был хороший адвокат, а у нас ни черта не было... Самое главное, не было мотива преступления. Думаю, мы оба согласимся с тем, что удовольствие видеть Ринальди за решеткой не идет ни в какое сравнение с радостью от успеха адвоката Умберто д\'Анконы. Вы же знаете, его контора постаралась на славу. Я мог бы отклонить апелляцию, но в моих интересах ее принять. Вы видели статью в цветном приложении в прошлую пятницу — «Сезанн вернулся к дочери коллекционера»? Не могу себе представить, чтобы у меня было столько энергии, сколько у д\'Анконы, даже если я доживу до его возраста. У меня и сейчас ее столько нет. Уж не знаю, как вам, но мне разглашение грехов Джейкоба Рота не доставило бы столько радости, сколько рассказ милейшего Ринальди о том, что творилось на вилле все эти годы. Хорошенький триумвират! Портеус, Ринальди и этот вкрадчивый молодой адвокат. Каждый из них, как мог, старался пробраться в попечительский совет, чтобы заполучить право управления виллой, да еще и имуществом матери сэра Кристофера.

— Вообще-то, нам мало что известно, — заметил инспектор. — Никто никогда не узнает, сколько пропало картин и скульптур, не занесенных ни в какие каталоги. Одни исчезли после смерти Джейкоба, другие — когда сэра Кристофера переселили на первый этаж, не говоря уже о нашумевшем «большом ограблении». Помню, когда я впервые приехал на виллу, сэр Кристофер рассказывал мне, что верхний этаж напоминает пещеру Аладдина.

— Серьезно? А ведь когда мы с Маэстренжело поднялись туда, помещение отнюдь не производило такого впечатления. Хотя кое-какие следы прошлого можно было заметить. Например, картины не совпадали по размеру с выцветшими пятнами, оставшимися от работ, висевших там раньше. Я еще подумал: какая глупая оплошность.

— Им было все равно. Портеус мог переставлять статуи и перевешивать картины, как ему заблагорассудится. Хотя сотрудники налоговой службы пока еще не отказались от намерений детально изучить коллекцию, и тут помощь молодого садовника просто бесценна.

Джим явился в полицейское управление на Борго-Оньиссанти, как обычно, бодрый и готовый делиться своими соображениями.

— Знаете, я думаю, и старший садовник со мной согласен...

С помощью роскошного альбома, некогда полученного капитаном в подарок, им удалось идентифицировать несколько ваз и статуй, которые не были внесены в каталог, но, несомненно, раньше находились в саду. Фотографии для альбома были сделаны несколько лет назад еще при жизни Джейкоба.

— Конечно, — отметил капитан, — нам неизвестно, что именно Джейкоб и — или — сэр Кристофер продали, а что у них украли те, к кому они были более чем великодушны.

— В оранжерею дважды затаскивали картины, — рассказывал Джим. — А старший садовник говорит, что сэр Кристофер был связан завещанием своего отца, по условиям которого Ринальди получал только лишь узуфрукт, тогда как сэр Кристофер хотел бы оставить ему квартиру и магазин. Поэтому... после того, как сэр Кристофер тронулся умом, его адвокат и секретарь все продали Ринальди за гроши. Корявая подпись под непрочитанным контрактом такая же, как под сфальсифицированным завещанием, и дело в шляпе. Никто ничего не узнает.

Они верили ему, но как все это доказать?

По крайней мере, прокурор, да и капитан тоже, до некоторой степени удовлетворили свое любопытство.

— Как это ни странно, но он ведь тогда улыбнулся, — продолжил прокурор беседу с инспектором в машине, — не сразу, а потом... Так, вот здесь я постоянно сворачиваю не туда, куда нужно... Надо быть повнимательней... Правильно свернул? Да... Вы видели, как он был доволен? Мне кажется, он даже гладил раму пальцем. Помните?

— Ну, — проворчал инспектор, нащупывая в кармане темные очки. Свежий весенний ветер разогнал дождевые тучи, и на небе выглянуло солнце, — не каждый день увидишь работу Леонардо в частной коллекции.

— Это точно, — согласился прокурор. — Рассматривая картины в галерее Уффици, испытываешь совсем другие чувства, правда? Не знаю, почему... Во всяком случае, эту вещь они уж точно не смогли бы украсть. Она зарегистрирована в министерстве, и ее пропажа привлекла бы слишком много внимания. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что бы было с Руфь и с детьми, если бы Джейкоб направил свою энергию и маниакальную решимость на то, чтобы стать художником?

— Им было бы ничуть не лучше, — твердо ответил инспектор. — Руфь все равно занимала бы второе место в его сердце, только не после Розы, а после живописи. Она точно так же принесла бы Сару в жертву прихотям Джейкоба, а сэр Кристофер так и был бы третьесортным художником-любителем. Зря, конечно, он пытался привлечь к себе внимание при помощи своих богатеньких именитых друзей. Лучше бы опирался на репутацию своего отца.

Прокурор поднял руку, сдаваясь:

— Забудьте, что я тут наговорил.

Сам же инспектор был вполне удовлетворен. Теперь он имел некоторое представление о повседневных проблемах богатых людей. В первую очередь — это денежные заботы. Поначалу все грандиозные идеи Джейкоба прекрасно воплощались в жизнь. Он купил эту виллу за гроши в те послевоенные годы, когда флорентийская аристократия начала распродавать свою недвижимость, боясь введения нового налогового законодательства и конфискации неиспользуемых земель. Он заключил выгодный брак и с помощью огромного приданого жены еще увеличил свой капитал. Правда, к моменту его смерти деньги уже закончились, и в последние годы, чтобы соответствовать уровню своих знаменитых гостей, сэру Кристоферу приходилось тратить состояние своей матери. Тяжелая болезнь была единственной альтернативой полному разорению. Триумвират, так называемое «правление трех», захватило власть во владениях Цезаря, где денег хватало лишь на скромное существование, и не было ни единой лишней монетки на серьезную реставрацию, необходимую после стольких лет небрежения. По закону они обязаны проводить реставрационные работы, поскольку вилла является зарегистрированным архитектурным памятником. В течение долгого времени ситуация была безнадежна. Им надо было продать все, что только было можно, в том числе квартиры над магазином Ринальди на Сдруччоло-де-Питти. Портеус и его люди старались заполучить все, что сэру Кристоферу досталось в наследство от матери, включая Моне. В такой ситуации меньше всего им нужна была неожиданно появившаяся дочь, заявляющая о своих правах на собственность. Прокурор сказал, что такие бессовестные люди обязательно нашли бы выход из ситуации, и оказался прав, поскольку теперь они избавились от необходимости обманывать сэра Кристофера и запугивать Сару Хирш. По условию попечительского фонда Джейкоба после смерти сэра Кристофера виллу должны использовать в качестве образовательного учреждения. Это условие можно трактовать абсолютно по-разному, поэтому было с легкостью решено организовать дорогостоящие курсы с проживанием, где прославленные знаменитости преподавали бы таким же богатым и ленивым наследникам огромных состояний, как те, что раньше приезжали сюда и праздно проводили время. Что касается упомянутого условия об обучении талантливых еврейских мальчиков, в частности, изобразительным искусствам, д\'Анкону, единственного еврея в попечительском совете, в правление не избрали, и условие было забыто. Не мешало бы вспомнить о Джиме, который уцелел в этой истории, если можно так выразиться, и, конечно, о старшем садовнике, который все еще ухаживал за садом Розы, пропалывая его после дождя. Она любила свой сад и, несмотря на то что ей пришлось здесь выстрадать, она оставила его в надежных руках.

— Вы чувствуете в машине запах сигар? А вот моя жена уверена, что я бросил курить... Мы уже почти приехали. Должен заметить, вы не очень-то расстроились из-за того, что эта подлая троица вышла сухой из воды. Все-таки вы выполнили всю тяжелую работу.

— Я? Нет-нет... К тому же не все коту масленица.

— Что? Вы знаете что-то, чего не знаю я?

— О, нет. Ничего особенного. До меня время от времени доходят разные слухи. Я слышал, они снова за жалкие гроши наняли несколько бездомных мальчишек. Я так понимаю, что они выбирают мальчиков по внешним данным, не обращая внимания на то, есть ли у них приводы или судимости. По всей видимости, там опять начались ссоры. Если погода останется хорошей, они скоро начнут передвигать кадки с лимонами...

— Кадки с лимо... А, я понял. Думаете, наша помощь им не понадобится.

— Они не должны были выгонять этого мальчишку из Косова. Это золото, а не парень.

— Вы знаете, куда он уехал?

— Нет, не знаю. Мне лишь известно, что он очень расстроился из-за того, что ему не разрешили присутствовать на похоронах.

Проехав деревню, они свернули на узкую дорогу, спускающуюся в долину, затем по бездорожью стали подниматься в горы.

— К этому времени самые маленькие уже наверняка пообедали.

Так и оказалось. Ухоженные малыши с визгом подбежали к машине, размахивая руками и тыча пальцами одновременно в шести направлениях, показывая новую собаку, маленьких крольчат, наседку, школьный дневник, новый телевизор. Новички с осторожностью и в то же время с интересом наблюдали за происходящим.

Прокурор поприветствовал своего старого друга, «отца» этой большой семьи, и спросил:

— Где Николино? — Он рассказал инспектору об этом семилетнем мальчугане, пока машина поднималась в горы. Его изнасиловал отчим, который потом убил его мать. Толпа ребят расступилась, Николино вышел вперед и спросил:

— Ты кто?

Прокурор объяснил:

— Я слышал, тебя вчера привезли сюда, и решил приехать посмотреть, как ты тут устроился. Это инспектор Гварначча.

— Я теперь буду жить здесь. — Увидев форму, мальчик спрятался за «отца», который положил руку ему на плечо. — А это теперь мой папа.

— Очень хорошо. Мы бы еще хотели повидать Энкеледу.

— Я знаю, где она. Если хотите, я отведу вас.

— Спасибо.

Он повел их по тропинке, потом вниз по заросшему травой берегу, деловито объясняя, что это самый короткий путь и предлагая руку помощи обоим. Перед их глазами на мили вокруг расстилалась долина, где на ветру качались головки нарциссов. Чуть ниже на тропинке Николино остановился и зашептал:

— Она убирает у кроликов. Ей не понравится, если вы будете шуметь, там маленькие крольчата.

— Не волнуйся, мы не будем шуметь, — прошептал в ответ прокурор.

Впереди с левой стороны длинной вереницей растянулись кроличьи клетки. Дальше инспектор и прокурор пошли гуськом. Сначала они ее не заметили. Энкеледа в темной одежде неподвижно сидела на корточках. Прокурор остановился и, обернувшись, подождал, пока инспектор его догонит.

— Взгляните на нее.

Заменившая ходунки трость с квадратной опорой стояла у первой клетки, сама же Энкеледа сидела далеко впереди. Ее темные волосы отросли и мягкими детскими кудряшками красиво свисали на воротник. Склонившись, девушка с любопытством разглядывала крохотного коричневого с белым крольчонка, дрожащего у нее в руке, и крепко прижимала его к груди. Через секунду, почувствовав присутствие посторонних, она обернулась и увидела их. Оборачиваясь, она слегка пошатнулась. Инспектор, испугавшись, что она сейчас упадет, протянул ей руку. Она не поняла его и тоже протянула ему руку, чтобы он взглянул на ее маленькое сокровище. Осторожно, стараясь не уронить кролика, Энкеледа с улыбкой шагнула к инспектору.

Пока то да се, инспектор вернулся к себе в участок только в начале шестого. Он открыл дверь и с ключами в руках в удивлении замер в приемной.

— Да, это я. Давно не виделись. Узнаешь меня?

Разве можно не узнать Дори с ее роскошными белокурыми волосами и соблазнительными красными губами, даже несмотря на то что ее удивительно длинные и красивые ноги спрятаны под джинсами.

— Конечно узнал, но что ты здесь делаешь? Давай зайдем ко мне в кабинет.

Она молча сидела перед ним за столом. Инспектор спросил:

— Как твой малыш? Мальчик или девочка?

— Не знаю. Выкидыш на пятом месяце. Целую вечность не могла очухаться. Больше никогда.

— Мне очень жаль... Но не говори «никогда больше». Все пройдет, вот увидишь.

— Нет, не пройдет. Я больше не могу иметь детей, и тем лучше. Слушай... Закурить можно?

Он дал ей пепельницу. Дори зажгла сигарету и взглянула на инспектора с осторожностью и в то же время с уважением.

— Ты единственный человек, кто ко мне хорошо относился... Поэтому я хотела сама тебе все рассказать, иначе кто-нибудь другой скажет. Ты должен знать. Я возвращаюсь на панель.

— Что? Куда ты возвращаешься? А как же Марио?

— О, Марио... Господи... Представь себе, каждое утро без четверти восемь он несется на работу, а я должна убирать за ним и драить полы, а потом он является домой, и я должна готовить ему пасту, а он постоянно чем-то недоволен... У меня нет чистых рубашек, ты видела пыль под кроватью?.. А где второй носок? Ты опять забыла купить молоко... Нет-нет, я не могла вынести эту скуку. Так что я распрощалась и ушла.

— Обратно к Илиру?

— Почему бы и нет? Его сейчас выпустили, и он не прочь взять меня обратно в дело. Никто не приносил ему такой большой доход, как я, и он всегда хорошо меня одевал. Мы ели в ресторане каждый вечер. Я люблю весело проводить время, и он дает мне клиентов, с которыми я хорошо провожу время, понимаешь, о чем я? Я люблю шампанское и подарки. Я не собираюсь тратить свою молодую жизнь, надраивая пол в убогой тесной кухне для занудного прыщавого клерка, который думает, что заслужил право всю жизнь иметь чистые носки, потому что он был достаточно добр и вытащил меня из уличной грязи.

— Но что будет, когда ты состаришься?

— Ну, тогда все закончится, правда ведь? Я всегда говорю: живи, пока молодой. Я просто... Я хотела сама тебе сказать об этом. Я тебе очень благодарна. Я знаю, ты хотел как лучше. Ты злишься на меня? Злишься ведь, да?

— Нет, нет...

— Имеешь на это полное право. Я лучше пойду. Мне очень жаль. То есть я хочу сказать, мне неудобно перед тобой, а не перед этим придурком Марио. Только перед тобой. Я знаю, что ты делал все, что мог.

Напишите это на моей могиле, подумал инспектор, глядя ей вслед сквозь клубы сигаретного дыма.

Он бы хотел, чтобы Джорджо пришел к нему вместо того, чтобы исчезнуть. Его настоящее имя Дьёрдь. Больше инспектор ничего о нем не слышал, но он никогда о нем не забывал. Почему-то одна его фраза так и осталась у инспектора в памяти. «Они надели на него голубую пижаму. Она ему не нравилась».

Может, он вернулся домой в Косово? Там все еще продолжаются военные действия. Где бы он ни был, инспектор хотел, чтобы у него все сложилось хорошо.



notes


Примечания





1


Вы говорите по-немецки? (нем.)




2


Посреди источника прелестей... (лат.)




3


Гамилькар, отец Ганнибала, карфагенский вождь... (лат.)




4


Климент VII — Папа Римский с 19 ноября 1523 по 25 сентября 1534 г.




5


Узуфрукт — пожизненное право пользования чужим имуществом (в данном случае — недвижимостью) и доходами от него при условии сохранения его целостности и хозяйственного назначения.




6


ДЕЛАСЕМ (Dlegazione Assisteza Emigranti) — созданная по инициативе Папы Пия XII в годы Второй мировой войны сеть помощи иммигрантам, главным образом евреям. Активное участие в ее работе принимали монастыри.




7


Период движения за объединение раздробленной Италии (конец XVIII в. — 60-е гг. XIX в.).




8


Картина Джорджо Барбарелли да Кастельфранко, более известного как Джорджоне (1476/1477-1510) — одного из величайших мастеров итальянского Возрождения.